Венгрия развивает отношения с Азербайджаном уже более 10 лет, несмотря на критику со стороны лидеров западных стран, которые после 2022 года буквально умоляли о возможности импорта газа из Азербайджана, заявил в интервью Minval Politika эксперт-экономист, старший научный сотрудник Венгерского института международных отношений и торговли, профессор Ласло Васа.
— Как вы оцениваете текущее состояние стратегического партнёрства между Венгрией и Азербайджаном на фоне трансформации энергетической политики ЕС и нарастающей геополитической нестабильности в Европе? Какие факторы сегодня определяют устойчивость этого взаимодействия?
— Отношения между Азербайджаном и Венгрией не зависят от процессов, происходящих в Европейском союзе. Между двумя странами существует особое стратегическое партнёрство; Венгрия неоднократно поддерживала Азербайджан, в том числе вопреки негативной и критической позиции ЕС. Следует также помнить, что Венгрия развивает отношения с Азербайджаном уже более 10 лет, несмотря на критику со стороны лидеров западных стран, которые после 2022 года буквально умоляли о возможности импорта газа из Азербайджана.
Отношения между нашими странами чрезвычайно хорошие и охватывают все сферы: культуру, образование, науку, торговлю, инвестиции, туризм, прямые авиарейсы, а также участие в восстановлении Карабаха. Венгрия ежегодно предоставляет стипендии сотням азербайджанских студентов для обучения в венгерских высших учебных заведениях, а в крупнейшем университете Венгрии открыт центр азербайджанского языка и культуры. На сегодняшний день Венгрия стала третьим крупнейшим иностранным инвестором в Азербайджане. Всё это свидетельствует о том, что наши отношения действительно находятся на исключительно высоком уровне.
— Можно ли говорить о формировании новой энергетической архитектуры Европы, в которой Южный Кавказ — и прежде всего Азербайджан — играет системообразующую роль? Насколько этот тренд уже закреплён институционально и инфраструктурно?
— Газ, поставляемый Азербайджаном, имеет большое значение для диверсификации европейского импорта энергоресурсов, однако с точки зрения объёмов он играет лишь вспомогательную роль. Здесь сказываются инфраструктурные ограничения, то есть объёмы добычи и пропускная способность трубопроводов. Но главным препятствием для их развития является именно нежелание Европейского союза заключать долгосрочные контракты на закупку газа. Почему? Потому что ЕС следует утопическим иллюзиям о том, что газ будет полностью заменён возобновляемыми источниками энергии. С технологической и рациональной точки зрения это абсурдно, однако под давлением радикальных «зелёных» и либеральных партий такая позиция была возведена в ранг общеевропейской политики.
— Какие последствия для энергетических и транспортных проектов Южного Кавказа и Каспийского региона могут иметь возможная внутренняя дестабилизация в Иране или корректировка его внешнеполитического курса? Где вы видите основные риски и точки уязвимости?
— Несмотря на то, что Иран не является ни основным, ни ключевым транзитным государством для главных ориентированных на Запад каспийских коридоров, его геополитическое значение, географическое положение и потенциал дестабилизирующего влияния делают его важным контекстуальным фактором риска. Что касается энергетических рынков, нестабильность в Иране в первую очередь отражалась бы на регионе не через прямые перебои с физическими поставками, а через восприятие рисков и геополитические побочные эффекты. Рост напряжённости, будь то вследствие внутренней нестабильности, ужесточения политики режима или конфронтации с Западом, либо с Израилем, привёл бы к увеличению страховых расходов, финансовых рисков и бремени соблюдения санкционных требований для каспийских энергетических проектов. Это, в свою очередь, могло бы подорвать доверие инвесторов к критически важной экспортной инфраструктуре региона в целом.
Смена внешнеполитического курса Тегерана также могла бы породить конкурентную или принудительную динамику, при которой Иран стремился бы продвигать альтернативные маршруты через свою территорию либо оказывать политическое давление на конкурирующие коридоры, обходящие его, тем самым повышая уровень стратегической неопределённости для Азербайджана и его партнёров. Проекты в сфере транспорта и связности были бы ещё более уязвимы. Иран является центральным узлом коридора «Север–Юг», и дестабилизация ослабила бы надёжность Международного транспортного коридора «Север–Юг», что повлекло бы цепные последствия для каспийских портов, железнодорожных связей Азербайджана и транзитных государств Южного Кавказа. Любое ухудшение ситуации в сфере безопасности вдоль северных границ Ирана могло бы перекинуться на армяно-азербайджанские отношения или осложнить региональный пограничный контроль, нарушив реализацию железнодорожных и автомобильных проектов, зависящих от предсказуемости и политической стабильности. В более широком плане более активная региональная политика Ирана могла бы пересечься с интересами России и Турции, что привело бы к дальнейшей милитаризации или политизации транспортных коридоров на Южном Кавказе.
— Как вы оцениваете роль Китая на Южном Кавказе и в Каспийском регионе в контексте инфраструктурных, логистических и энергетических проектов? Остаётся ли Пекин преимущественно экономическим партнёром или уже переходит к более активному геополитическому присутствию?
— Роль Китая на Южном Кавказе и в Каспийском регионе по-прежнему носит преимущественно экономический характер, с сильным акцентом на инфраструктуру, логистику и выборочное участие в энергетике. Регион рассматривается главным образом как транзитное пространство в рамках более широкой евразийской стратегии связности Китая, а не как ключевая стратегическая арена.
В сфере инфраструктуры и логистики Пекин уделяет приоритетное внимание диверсификации маршрутов и управлению рисками, осторожно инвестируя в железные дороги, порты и логистические хабы — более активно в Центральной Азии (особенно в Казахстане), чем на Южном Кавказе. Он избегает прямого соперничества с российским и турецким влиянием и отдаёт предпочтение малозаметным, коммерчески ориентированным проектам.
В энергетике Китай является крупным игроком к востоку от Каспия, опираясь на долгосрочные контракты поставок и трубопроводную инфраструктуру, тогда как его роль в Азербайджане и на Южном Кавказе остаётся ограниченной и прагматичной, без попыток переформатировать экспортные коридоры, направленные на Запад.
С геополитической точки зрения Китай пока не является громким игроком. Его влияние носит латентный, а не напористый характер и проявляется опосредованно — через экономическое присутствие, стандарты и контроль над логистическими узлами. При отсутствии прямых угроз китайским интересам Пекин, вероятнее всего, сохранит роль осторожного экономического партнёра, а не активной геополитической силы в регионе.
— Какой, на ваш взгляд, будет роль Соединённых Штатов в формировании нового баланса сил на Южном Кавказе? В какой мере политика Вашингтона определяется конкуренцией с Россией и Китаем и как это отражается на интересах региональных игроков?
— США, вероятно, будут играть косвенную, но структурно важную роль в формировании нового баланса сил на Южном Кавказе. Вашингтон не стремится к первенству или глубокому региональному владению, но преследует цель влиять на результаты событий, в первую очередь ограничивая конкурентов и поддерживая избранных партнёров. Политика США во многом определяется стратегическим соперничеством с Россией и всё более с Китаем.
На практике это означает ограничение возможностей Москвы использовать Южный Кавказ как сферу влияния или пространство для обхода санкций, а также сдерживание глубокого проникновения Китая в критическую инфраструктуру, цифровые сети и логистические коридоры. Энергетическая безопасность, особенно защита маршрутов поставок в Европу, минующих Россию — остаётся ключевым, хотя и более узким интересом США.
В то же время регион стоит ниже других театров в глобальных приоритетах США. Это приводит к опоре на дипломатию, целевую помощь и координацию с ЕС и Турцией, а не на силовое давление. Вашингтон действует выборочно в вопросах урегулирования конфликтов, управления и связности, но избегает предоставления долгосрочных гарантий безопасности.
В целом вовлечённость США лучше всего характеризуется как балансирование без доминирования: формирование стратегической среды с целью снижения влияния России и Китая, при этом оставляя региональным игрокам значительную автономию, и ответственность за управление собственной безопасностью и выстраивание альянсов.
