В совершенно обычных новостях из серии «проходите, здесь не на что смотреть» президент Дональд Трамп упомянул возможность военного вмешательства в ходе обсуждения управления рынком облигаций, а Центральный банк Нидерландов решил вывести свое золото из США — на всякий случай, если возникнут «геополитические потрясения». Ах да, еще министр финансов США Скотт Бессент заявил валютным трейдерам: «Теперь здесь главный я».
Не находимся ли мы уже на стадии «странной войны» в преддверии какого-то глобального финансового конфликта?
Как недавно писала Кэти Мартин, представление о том, что мир вступает в эпоху финансовой репрессии — когда правительства регулируют финансовые рынки таким образом, чтобы обеспечить себе низкую стоимость заимствований, — становится все более распространенным. Мартин Сэндбу отмечает, что его это не шокирует и не удивляет, поскольку он предупреждал о подобном развитии событий еще более года назад. Однако, по его мнению, дискуссия по-прежнему слишком сосредоточена на национальном, внутреннем измерении этого процесса и уделяет недостаточно внимания его международным аспектам.
В аналитической записке Landfall Strategy Group Дэвид Скиллинг пишет:
«В большей степени, чем внутренняя финансовая репрессия, предпочтительным вариантом, вероятно, станет международная финансовая репрессия — принуждение иностранных инвесторов к вложениям в долгосрочные казначейские облигации США… Соединенные Штаты попытаются вести и выиграть войны за капитал, чтобы обеспечить иностранное финансирование американских заимствований, используя свои геополитические, технологические и финансовые преимущества».
Сэндбу считает эту оценку верной, а выражение «войны за капитал» — весьма удачным. Оно перекликается с понятием «торговых войн» и основано на том же представлении об игре с нулевой суммой применительно к потокам капитала, которое сторонники торговых войн переносят на торговые потоки.
Как должны были намекнуть несколько легкомысленные ссылки на новости в начале статьи, этот процесс, возможно, уже некоторое время развивается под поверхностью. Скиллинг приводит график доли американских казначейских облигаций, находящихся в собственности иностранных инвесторов: этот показатель снижается со времен глобального финансового кризиса 2008 года.
Необходимость финансировать устойчиво высокий дефицит бюджета США — как и аналогичные потребности в других странах — вызывает все больше беспокойства как у инвесторов, так и у чиновников, которым необходимо обеспечивать государственные заимствования по приемлемой цене. В этом контексте Сэндбу также рекомендует обратить внимание на анализ своей коллеги Кэти Мартин относительно намерения норвежского суверенного фонда изменить структуру своего облигационного портфеля, сократив долю государственных бумаг в пользу ипотечных и корпоративных облигаций.
Скиллинг упоминает идеи «соглашения Мар-а-Лаго» Стивена Мирана — экономического советника Трампа, некоторое время входившего в Совет управляющих Федеральной резервной системы; использование торговых конфликтов в качестве рычага для получения инвестиционных обязательств, прежде всего от Японии и Южной Кореи; а также политизацию долларовых своп-линий. Все это действительно свидетельствует о стремлении политическими средствами направлять трансграничные потоки капитала.
Сэндбу добавляет к этому еще один фактор — повестку вокруг стейблкоинов. Администрация Трампа твердо намерена обеспечить лидерство США на этом этапе финансовых инноваций. Причин для этого несколько, но одна из важнейших, несомненно, заключается в стремлении создать гарантированный источник спроса на казначейские облигации США — в качестве резервных активов, обеспечивающих номинированные в долларах стейблкоины. Да и трансграничная платежная система, основанная на долларе, уже давно превратилась в инструмент геополитического давления.
Таким образом, есть все основания полагать, что мы движемся к войнам за капитал, на фоне которых торговые войны последних полутора лет могут показаться детской забавой. Если это так, что необходимо знать, чтобы подготовиться?
Во-первых, это чрезвычайно усложнит экономическую дипломатию — как самих Соединенных Штатов, так и отношения других стран с Вашингтоном. И не только потому, что США, вероятно, станут одним из наиболее агрессивных участников войн за капитал, хотя и это тоже.
Проблема еще и в том, что американская политика содержит уникальное противоречие — как между собственными целями Вашингтона, так и между требованиями, которые он предъявляет другим странам. В торговой войне США хотят избавиться от дефицита торгового баланса. Но в войне за капитал они стремятся сохранить — а возможно, даже увеличить — дефицит счета операций с капиталом, то есть ситуацию, при которой иностранцы вкладывают в американскую экономику больше капитала, чем американцы инвестируют за рубежом.
Однако разница между тем, сколько страна производит и сколько потребляет, одновременно определяет как ее чистый экспорт, так и чистые сбережения.
Во-вторых, несмотря на центральную роль США, дело далеко не только в них. Другие страны также все внимательнее изучают потоки капитала, входящие в их экономики и покидающие их.
Европейский союз направляет значительные излишки сбережений за пределы блока, одновременно испытывая острую потребность в увеличении инвестиций внутри собственной экономики. На это указывали и Энрико Летта, и Марио Драги в своих влиятельных докладах о едином рынке и производительности ЕС. Теперь этот тезис регулярно повторяют европейские политические лидеры.
Правительство Японии оказывает давление на пенсионные фонды и домохозяйства, призывая их больше инвестировать внутри страны. Китай пока занимает оборонительную позицию в отношении своего структурного профицита на фоне громкой критики со стороны других государств. Однако, как ранее отмечал сам Сэндбу и многие другие экономические обозреватели, Пекин также мог бы выиграть от ребалансировки своих внешнеэкономических счетов таким образом, чтобы увеличить либо внутреннее потребление, либо инвестиции.
Если история может служить ориентиром, то в момент, когда войны за капитал действительно обостряются, преимущество оказывается у стран с профицитом. В конечном счете пространство для маневра гораздо шире у тех, кто располагает избыточным капиталом, чем у тех, кому приходится просить других одолжить им деньги.
Отсюда следует еще один вывод: любая страна с дефицитом, если только это не Соединенные Штаты, должна осознавать степень своей уязвимости и пытаться ее уменьшить. И здесь Сэндбу отдельно и иронично обращается к Великобритании: «Британия, я говорю именно с тобой».
Третий момент: речь идет не только и даже не столько о государственном долге.
В США огромные инвестиции в центры обработки данных и развитие искусственного интеллекта во многом обеспечиваются масштабным притоком иностранного капитала. Во всех остальных развитых экономиках правительства стремятся не просто профинансировать свои бюджеты, но и увеличить частные инвестиции в аналогичные отрасли, а также в проекты, связанные с климатическими изменениями, энергетикой и обороной.
Поэтому возникает важный вопрос: что произойдет с частными инвестициями в США, если Вашингтону удастся принудить глобальных инвесторов финансировать американское правительство дешевле, чем им хотелось бы?
Это вполне может привести к эффекту вытеснения других потоков капитала, направляющихся в Соединенные Штаты, — то есть инвестиций в частный сектор. И если такой процесс начнется, предотвратить его будет крайне сложно.
Что же произойдет, когда нынешняя «странная война» за капитал перерастет в настоящее противостояние?
Скиллинг предлагает три сценария.
Первый: США добьются своего и навяжут миру своего рода глобальную «систему дани». Однако Сэндбу считает, что по причинам, изложенным выше, добиться этого будет значительно сложнее, чем может показаться.
Второй: войны за капитал приведут к расколу традиционных западных альянсов.
И наконец, третий: они могут привести к полноценной глобальной фрагментации — финансовой деглобализации.
По оценке Сэндбу, ни один из этих сценариев, к сожалению, не выглядит хоть сколько-нибудь привлекательным вариантом будущего.
