Накануне, 7 октября, агентство Reuters сообщило со ссылкой на источники, знакомые с ходом переговоров, что российско-китайские консультации по строительству нового трубопровода «Сила Сибири-2», которые ранее позиционировались Москвой как завершившиеся «юридически обязывающими договорённостями», на деле не привели к соглашению по ключевым параметрам проекта. Учитывая, что китайское направление считается своеобразной «палочкой-выручалочкой» для «Газпрома», стремительно теряющего позиции на рынке трубопроводных поставок, становится очевидно, насколько критичной может оказаться складывающаяся ситуация в ближайшей перспективе.
Сегодня положение «Газпрома» отражает глубокий кризис российской газовой модели, выстроенной в эпоху ориентации на европейский рынок. После 2022 года экспортные потоки, служившие десятилетиями финансовым основанием российской экономики, начали стремительно сокращаться. Европа, ранее зависевшая от российских поставок, поставила цель к 2027 году полностью отказаться от импорта газа из России. Уже сейчас поставки по трубопроводам сократились почти на 80 процентов. Европейские страны заключили долгосрочные контракты на закупку СПГ из США, Катара и Норвегии, укрепили энергетическое сотрудничество с Азербайджаном и Алжиром, фактически закрыв для России традиционный рынок сбыта.
Главная надежда Москвы сегодня связана с Китаем, однако и здесь позиции России остаются уязвимыми. Проект «Сила Сибири-2», который должен был стать символом «восточного поворота», до сих пор не согласован. Пекин не готов принимать российские условия по цене и маршруту, осознавая зависимость «Газпрома» и выжидая максимально выгодный момент. Китай строит энергостратегию на диверсификации: развивает собственную добычу, заключает соглашения с Туркменистаном, Катаром и Мьянмой, расширяет инфраструктуру СПГ и активно внедряет возобновляемые источники. Россия в этой системе — лишь один из поставщиков, но не стратегический партнёр. Даже при реализации проекта поставки не смогут компенсировать утрату европейского рынка.
На южном направлении ситуация сходная. Турция, ранее крупный покупатель российского газа, развивает добычу в Чёрном море и укрепляет роль энергетического хаба, принимая газ не только из России, но и из Азербайджана, Ирана, Израиля и Восточного Средиземноморья. Российский газ становится лишь элементом этой многоуровневой системы.
Иранский маршрут, обсуждавшийся как альтернатива с участием Азербайджана, также остаётся под вопросом. Москва видела в нём вариант сохранения экспортных объёмов, однако политические риски, санкционные ограничения и конкуренция с иранскими проектами по экспорту газа делают реализацию крайне сложной. Иран стремится укрепить собственные позиции на региональном рынке, рассматривая Россию, скорее, как соперника, чем как партнёра. На этом фоне осложнение отношений между Москвой и Баку фактически поставило крест на проекте. Азербайджан демонстрирует курс на укрепление самостоятельности во внешней политике, активно развивает энергетическое партнёрство с Турцией, ЕС и странами Центральной Азии, а в контексте проекта Южного газового коридора стремится позиционировать себя не как транзитёр российского газа, а как независимый поставщик. Для Баку участие в российско-иранских схемах несёт риск попасть под западные санкции, что противоречит долгосрочным интересам страны, ориентированной на диверсификацию энергетических потоков и привлечение инвестиций из Европы.
Центральноазиатское направление, на которое в «Газпроме» возлагались надежды, также не демонстрирует перспектив. Казахстан, Туркменистан и Узбекистан стремятся к энергетической независимости, развивая собственную добычу, инфраструктуру и экспортные маршруты. В 2024 году в Узбекистане было открыто крупное месторождение газа, что позволяет стране рассчитывать на частичное самообеспечение и возможный экспорт. Туркменистан же делает ставку на Транскаспийский проект, который даст выход на европейский рынок без участия России.
Совокупность этих факторов формирует для «Газпрома» крайне неблагоприятный контекст. Потеря европейского рынка, неопределённость китайского направления и сокращение южных маршрутов усиливают риск энергетической изоляции. Ирония ситуации заключается в том, что если бы Москва не допустила охлаждения отношений с Баку и сумела выстроить устойчивый энергетический диалог с Азербайджаном, сценарий мог бы быть иным. При сохранении доверия и кооперации на Южном Кавказе российская сторона могла бы использовать азербайджанское направление как ключевой транзитный и координационный узел для диверсификации поставок. Однако нынешняя политическая напряжённость фактически закрыла и этот путь. Поэтому, даже если поставки в Китай будут сохранены, их рентабельность останется значительно ниже прежней, а влияние России как «газовой державы» продолжит неуклонно снижаться. В условиях ускоряющейся глобальной энергетической трансформации и роста доли возобновляемых источников энергии существующая экспортная модель России становится всё менее жизнеспособной — и реальной альтернативы ей пока не просматривается.
