Война вокруг Ирана стала для мировой энергетики крупнейшим испытанием за последние десятилетия. После начала боевых действий 28 февраля движение через Ормузский пролив резко сократилось. До конфликта через него проходило около 21 млн баррелей нефти и нефтепродуктов в сутки, то есть примерно пятая часть мирового потребления жидких углеводородов. Во втором квартале 2026 года этот поток упал примерно до 4,9 млн баррелей.
Полностью заменить Ормуз оказалось невозможно. Саудовская Аравия могла перебрасывать часть нефти по трубопроводу к Красному морю, ОАЭ использовали маршрут через Фуджейру, однако совокупные дополнительные возможности этих направлений составляли около 4,7 млн баррелей в сутки. На фоне такого выпадения поставок рынок ожидал гораздо более тяжелого ценового шока.
Весной Brent действительно поднималась выше $120 за баррель, а в конце апреля приближалась аж к $126. Однако затем рынок частично стабилизировался. Даже в июле, когда цена снова превышала $100, она не закрепилась на уровнях, которые могли бы соответствовать масштабам кризиса в Персидском заливе.
И причем одну из ключевых ролей, если не самую важную, в этом сыграл Китай.
Дело в том, что до войны страна импортировала около 12 млн баррелей нефти в сутки. В июне импорт рухнул до 7,12 млн баррелей, почти десятилетнего минимума. Средний показатель июня и июля составил около 7,8 млн баррелей в сутки. Иными словами, крупнейший покупатель нефти на мировом рынке за короткий срок убрал из внешнего спроса более 4 млн баррелей ежедневно, а в отдельные периоды — почти 5 млн.
Именно эта реакция Пекина стала одним из главных факторов стабилизации рынка.
После сокращения поставок через Ормуз Азия недополучила огромный объем ближневосточной нефти. При обычном сценарии крупнейшие импортеры начали бы конкурировать за российское, африканское, американское и латиноамериканское сырье. Цена альтернативной нефти резко выросла бы, а кризис быстро распространился бы на все регионы.
Китай поступил иначе. Он не бросился компенсировать выпавшие объемы любой ценой, а временно сократил свое присутствие на внешнем рынке.
При этом китайская экономика не перестала потреблять эти миллионы баррелей. Разницу Пекин компенсировал за счет собственной добычи, ранее накопленных резервов и снижения нефтепереработки. В июле китайские НПЗ переработали около 12,5 млн баррелей в сутки, что было почти на 16% меньше, чем годом ранее. Собственная добыча при этом сохранялась на уровне около 4,3 млн баррелей в сутки.
Так проявилась прагматичность политики, которую Китай проводил задолго до нынешнего кризиса.
На протяжении многих лет Пекин использовал периоды относительно низких цен для накопления нефти. К концу 2025 года китайские стратегические запасы оценивались примерно в 1,4 млрд баррелей, а в начале 2026 года могли превышать 1,5 млрд. Для сравнения, американский стратегический резерв был в несколько раз меньше.
Особенно активно Китай закупал нефть в 2025 году. В среднем около 1,1 млн баррелей ежедневно направлялось не на текущее потребление, а в хранилища. То, что тогда выглядело как избыточный импорт, оказалось заранее созданной страховкой от внешнего шока.
Когда кризис действительно наступил, Пекин просто изменил направление движения нефти. Вместо дальнейшего накопления началось использование запасов. В июле из хранилищ могло быть изъято около 25–28 млн баррелей, в первой половине августа — еще около 26 млн.
В этом и состоит главное отличие китайской модели. Пекин стремится покупать тогда, когда это выгодно ему, а не тогда, когда рынок вынуждает его покупать.
Если цены сравнительно низкие, Китай увеличивает импорт и создает резервы. Когда возникает дефицит и цены растут, он получает возможность сократить закупки и использовать накопленное сырье. Такая политика одновременно защищает внутренний рынок и дает Китаю дополнительный рычаг воздействия на мировую конъюнктуру.
Масштаб китайской экономики делает этот эффект глобальным. Разница между импортом 12 млн и 7–8 млн баррелей в сутки сопоставима с добычей крупной нефтяной державы. Решение Пекина увеличить или сократить закупки способно изменить мировой баланс на несколько миллионов баррелей ежедневно.
Конечно, Китай был не единственным фактором, позволившим избежать еще более тяжелого кризиса. Страны Международного энергетического агентства приняли решение высвободить до 400 млн баррелей чрезвычайных запасов. Саудовская Аравия активнее использовала маршрут к Красному морю, ОАЭ продолжили поставки через Фуджейру, а мировые нефтяные потоки начали перестраиваться.
Но китайский фактор принципиально отличается от остальных. Речь идет не о разовой чрезвычайной мере, а о результате долгосрочной стратегии.
На протяжении последних двух десятилетий Пекин последовательно снижал свою энергетическую уязвимость. Речь идет об энергетической стратегии, предложенной Си Цзиньпином и которая в настоящее время реализовывается в полном объеме. Китай строил нефтехранилища, увеличивал внутреннюю добычу, развивал трубопроводные связи с Россией и Центральной Азией, диверсифицировал поставщиков и вкладывал огромные средства в электрификацию экономики.
Последнее направление приобретает все большее значение. В июле 2026 года в Китае было произведено около 1,55 млн автомобилей на новых источниках энергии. На них пришлось более 60% всего автомобильного производства страны. Распространение электромобилей постепенно сокращает зависимость внутреннего транспорта от бензина и позволяет экономике расти без прежнего темпа увеличения нефтяного спроса.
Таким образом, Китай не пытается избавиться от зависимости от нефти одним решением. Он последовательно уменьшает количество ситуаций, в которых эта зависимость может быть использована против него.
Долгое время главным слабым местом Китая считалась так называемая малаккская дилемма. Значительная часть импортируемых энергоресурсов поступает морем через Индийский океан и Малаккский пролив. В случае крупного геополитического конфликта эти маршруты потенциально могут оказаться под давлением.
В стратегии Си Цзиньпина этот риск, похоже, давно просчитан. Пекин отвечает на него предельно прагматично. Полностью отказаться от морских поставок невозможно, поэтому Китай не ставит перед собой такую задачу. Вместо этого он последовательно создает систему резервов и альтернативных маршрутов, которая должна позволить стране выдержать серьезные перебои во внешних коммуникациях и выиграть необходимое время в случае крупного кризиса.
Огромные нефтяные запасы дают время. Российские и центральноазиатские трубопроводы обеспечивают часть поставок по суше. Собственная добыча снижает минимальный необходимый импорт. Электрификация уменьшает внутренний спрос на нефтепродукты. Диверсификация поставщиков позволяет быстрее менять направления закупок.
Нынешний кризис впервые показал, как эта система работает в действительно масштабной чрезвычайной ситуации.
При этом ее возможности не безграничны. Даже запас около 1,5 млрд баррелей невозможно использовать бесконечно. Если ежедневно компенсировать несколько миллионов баррелей выпавшего импорта, резервы начнут быстро сокращаться. Поэтому Китай уже увеличивает закупки нефти в Бразилии и Африке и ищет дополнительные альтернативы ближневосточным поставкам.
Тем не менее события 2026 года показали важное изменение. Китай по-прежнему остается крупнейшим импортером нефти и по-прежнему зависит от внешних поставок. Но эта зависимость уже не означает прежней степени уязвимости.
Пекин создал возможность выбирать, когда выходить на рынок и в каком объеме. Именно это и стало одним из главных результатов многолетней китайской энергетической политики.
Китай показал, что его прагматичная политика накопления резервов, диверсификации поставок и постепенного снижения нефтяной зависимости работает не только в теории. В момент кризиса крупнейший мировой импортер сумел не усилить дефицит, а частично поглотить его внутри собственной экономики.
Тем самым Пекин превратил то, что традиционно считалось одной из главных слабостей Китая, в инструмент стратегической устойчивости и одновременно в фактор влияния на мировой энергетический рынок.
К тому же прагматичная политика Пекина фактически облегчила положение других крупных импортеров нефти. Сократив собственные закупки на несколько миллионов баррелей в сутки, Китай не вступил с ними в жесткую конкуренцию за ограничившиеся альтернативные поставки. Если бы Пекин попытался любой ценой сохранить довоенный объем импорта, спрос на российскую, африканскую, американскую и латиноамериканскую нефть резко вырос бы, а вместе с ним — и цены.
В этом смысле Китай не только защитил собственную экономику за счет ранее созданных резервов, но и косвенно снизил издержки для других потребителей. Индии, Японии, Южной Корее, европейским странам и другим импортерам не пришлось в полном объеме сталкиваться с дополнительным китайским спросом в момент дефицита. Пекин, по сути, поглотил часть нефтяного шока внутри собственной экономики, тем самым не позволив ему полностью переложиться на остальных участников рынка.
Это еще раз показывает, насколько далеко выходит эффект китайской энергетической политики за пределы самого Китая. Решения Пекина по закупкам нефти сегодня способны влиять не только на стоимость энергоресурсов внутри страны, но и на то, какую цену за них платят государства по всему миру.
