Спустя более пяти месяцев после начала войны становится очевидным главное противоречие американской стратегии в Иране. США и Израиль добились серьезных военных результатов, но пока так и не смогли превратить их в политическую победу.
Первоначальный удар по Ирану был действительно тяжелым. Были ликвидированы ключевые представители политического и военного руководства, включая верховного лидера, серьезно пострадали ВВС и ПВО, уничтожена значительная часть обычного военно-морского потенциала. Расчет, судя по всему, состоял в том, что после таких потерь Тегеран либо утратит способность продолжать войну, либо будет вынужден принять американские условия. Но этого не произошло.
После гибели Али Хаменеи верховным лидером стал Моджтаба Хаменеи, началось формирование новой вертикали власти. Не оправдались пока и ожидания внутреннего кризиса. Война воспринимается в Иране как экзистенциальная угроза государству, что способствует консолидации элит и значительной части общества.
Пережив первоначальный шок, Тегеран начал повышать цену войны уже для самих США. Главным инструментом стал Ормузский пролив. Иран фактически превратил один из важнейших энергетических маршрутов мира в предмет торга. За полноценное восстановление судоходства Тегеран требует прекращения американских военных действий и угроз, снятия санкций, размораживания активов и компенсации ущерба.
Возникла парадоксальная ситуация, при которой спустя пять месяцев после начала войны государство, которому был нанесен колоссальный военный ущерб, обсуждает с Вашингтоном не условия капитуляции, а цену открытия Ормузского пролива. Военного решения этой проблемы США пока не нашли.
Еще одним неожиданным результатом войны стало изменение настроений среди американских партнеров. Иран продемонстрировал способность наносить удары по американским объектам и инфраструктуре государств региона и вновь предупредил страны Персидского залива о возможных последствиях продолжения американской кампании.
На этом фоне особенно показательно подписанное 7 августа в Мекке оборонное соглашение Саудовской Аравии, Турции и Пакистана. Его принцип прост: нападение на одного участника рассматривается как нападение на всех. Формально новый союз не направлен против какой-либо конкретной страны. Однако сам факт его появления свидетельствует о стремлении крупнейших региональных держав иметь дополнительную систему безопасности, не зависящую исключительно от американских гарантий.
В одном формате объединяются финансовые и энергетические возможности Саудовской Аравии, военный и военно-промышленный потенциал Турции и стратегические возможности Пакистана — единственной мусульманской ядерной державы. Если в перспективе к ним присоединится Египет, на Ближнем Востоке может возникнуть самостоятельный центр силы в сфере безопасности.
Получается, что война, которая должна была подтвердить американское военно-политическое доминирование, может, напротив, ускорить движение региона к большей стратегической самостоятельности.
Одновременно растет цена войны для самих США. Пять месяцев интенсивных боевых действий требуют огромного расхода высокоточных вооружений, в том числе ракет-перехватчиков и дальнобойных средств поражения. Речь, конечно, не идет о том, что у Америки «заканчиваются ракеты». Проблема в другом: дорогостоящие вооружения расходуются значительно быстрее, чем производятся, тогда как политические цели войны остаются недостигнутыми.
Иранская государственная система продолжает функционировать, Тегеран не принимает американских условий, а каждый новый удар все меньше меняет общую стратегическую картину.
Не случайно американские военные, с самого начала не проявлявшие особого энтузиазма по поводу затяжной войны, все активнее выступают за предоставление дипломатии дополнительного пространства. Когда значительная часть заранее определенных целей уже поражена, неизбежно возникает вопрос: по чему наносить следующие удары и, главное, что они способны изменить?
Война становится проблемой и для самого Дональда Трампа. Растут ее стоимость и влияние на энергетические цены, а впереди промежуточные выборы. Чем дольше продолжается конфликт без очевидного политического результата, тем выше его внутриполитическая цена.
Именно здесь возникает осторожная параллель с Вьетнамом. Конечно, это совершенно разные войны, но определенная параллель напрашивается: подавляющее технологическое и военное превосходство еще не гарантирует достижения политической цели.
Иран не способен победить США в классической войне. Но Тегерану этого и не требуется. Ему достаточно не проиграть политически. Если Иран сохранит государственность и управляемость, продолжит использовать Ормуз как инструмент торга и сохранит способность создавать США и их союзникам серьезные экономические и военные издержки, время постепенно начнет работать против Вашингтона.
Показательно, что вопрос о пределах американского давления, судя по всему, возникает уже у самого Трампа. По данным AnewZ, во время телефонного разговора с Ильхамом Алиевым 8 августа американский президент спросил, способно ли продолжение давления привести к капитуляции Ирана. Алиев ответил, что считает такой сценарий нереалистичным, напомнив об ирано-иракской войне 1980–1988 годов, когда внешняя угроза не сломила Иран, а, напротив, способствовала консолидации общества.
К этой оценке стоит прислушаться. Ильхам Алиев — один из наиболее опытных политиков региона, а Иран для Азербайджана не абстрактный объект внешнеполитического анализа, а соседнее государство, с руководством которого Баку десятилетиями ведет сложный диалог. Азербайджанский президент лично взаимодействовал с несколькими поколениями иранского руководства и хорошо знаком с особенностями политической системы страны.
В конечном счете перед Вашингтоном возникает неприятная дилемма. Дальнейшая эскалация означает новые расходы, расход вооружений, риски для союзников и рост недовольства внутри США. Соглашение с Тегераном позволит остановить войну, но если основные американские цели останутся недостигнутыми, Иран неизбежно представит это как свою победу. Поэтому главный вопрос уже не в том, кто сильнее. Военное превосходство США очевидно. Вопрос в другом: способны ли Соединенные Штаты превратить это превосходство в политический результат? Пока явно не получается.
