Размещение пакистанских военных в Саудовской Аравии и подключение Турции к формату коллективной обороны свидетельствуют о стремлении Эр-Рияда диверсифицировать внешние гарантии безопасности на фоне региональной эскалации. Однако создание нового оборонного механизма еще не означает появления полноценного военного альянса с единым командованием и согласованной стратегией. Политический аналитик Дмитрий Бридже в комментарии для Minval Politika объяснил, какие задачи решает соглашение, против кого оно может быть направлено и способен ли этот формат стать основой более широкой системы безопасности исламского мира.
По словам Дмитрия Бридже, само присутствие пакистанских военнослужащих на территории Саудовской Аравии не является новым явлением, поскольку военное сотрудничество двух стран продолжается с 1960-х годов. Принципиальное отличие нынешнего этапа заключается в масштабах взаимодействия и его правовом оформлении.
Согласно сообщениями СМИ, в мае обсуждалось размещение в королевстве восьми тысяч пакистанских военнослужащих, эскадрильи истребителей JF-17 и комплекса противовоздушной обороны HQ-9. В начале октября сообщалось уже о возможном направлении 30–40 тысяч военных для защиты границы с Йеменом. На экстренном заседании 5 октября в Эр-Рияде Стратегический комитет Мекканского соглашения принял решение перейти к практическому выполнению обязательств по коллективной обороне и ускорить переброску пакистанских и турецких сил.
Бридже отмечает, что соглашение получило институциональное оформление, при котором предусмотрены министерский комитет и должность генерального секретаря, а сам договор подписан 7 августа. Вместе с тем его военная составляющая пока не соответствует масштабу политических ожиданий.
«На практике это оборонительное усиление королевства, которое позволяет Эр-Рияду сосредоточить собственные части на йеменском направлении», — поясняет аналитик.
Он обращает внимание на то, что полный текст договора не опубликован, а объединенное военное командование пока отсутствует. Министр обороны Пакистана Хаваджа Асиф, в свою очередь, заявлял, что боевые действия ведут исключительно саудовские силы, тогда как Пакистан и Турция выполняют вспомогательные задачи. Поэтому, считает эксперт, нынешний формат правильнее рассматривать как механизм координации и взаимной поддержки, а не как уже сложившуюся систему коллективного ведения войны.
Политолог указывает, что официально соглашение не направлено против какого-либо конкретного государства, так как Анкара и Исламабад подчеркивают его оборонительный характер. Однако, по оценке Бридже, обстоятельства появления нового формата позволяют понять, какие угрозы прежде всего учитывали его участники.
Двусторонний саудовско-пакистанский пакт появился в сентябре 2025 года, через несколько дней после израильского удара по Дохе. Трехсторонний договор был подписан уже на фоне войны США и Израиля с Ираном, когда иранские ракеты и беспилотники поражали цели на саудовской территории. В этой ситуации, полагает аналитик, первоочередное значение имеют угрозы со стороны хуситов и проиранских вооруженных формирований в Ираке. Именно атаки подобных сил стали непосредственным фактором, подтолкнувшим Эр-Рияд к практическому задействованию договоренностей.
Следующий уровень — Иран, однако здесь интересы трех участников не полностью совпадают, отмечает аналитик. Для Саудовской Аравии Тегеран представляет серьезный источник угроз, тогда как Турция и Пакистан вынуждены учитывать географическую близость, экономические и дипломатические связи с Ираном. Для Исламабада дополнительное значение имеет посредническая роль в отношениях между Вашингтоном и Тегераном.
«Адресаты видны по обстоятельствам подписания», — отмечает Бридже, подчеркивая, что формально оборонительный характер договора не исключает его сдерживающей функции в отношении потенциальных противников.
При этом, говорит эксперт, соглашение несет сигнал и Израилю. Удар по Дохе продемонстрировал, что наличие американской военной базы на территории государства само по себе не гарантирует защиту от атаки со стороны другого партнера США. Для стран региона это стало дополнительным аргументом в пользу создания собственных механизмов безопасности, не ограниченных существующими внешними гарантиями.
При этом политолог сказал, что отдельную роль в новом формате играет Турция. В отличие от Саудовской Аравии и Пакистана, Анкара располагает армией, интегрированной в стандарты НАТО, развитым оборонно-промышленным сектором, собственными беспилотными технологиями и опытом постоянного военного присутствия в регионе — в частности, на базе в Катаре.
При этом турецкое участие опирается не только на политические договоренности. Между Анкарой и Исламабадом уже существует военно-техническое сотрудничество: Турция строит корветы для пакистанского флота. С Саудовской Аравией в 2023 году был заключен контракт на поставку беспилотников Akinci.
По мнению Бридже, расширение связей с Эр-Риядом открывает Турции дополнительные возможности для укрепления позиций в Персидском заливе. Анкара заинтересована не только в оборонных контрактах, но и в участии в выработке региональных правил безопасности.
На политическом уровне это проявляется в публичных заявлениях президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана и главы МИД Хакана Фидана, которые выступали за привлечение Египта к соглашению.
1«Для Анкары соглашение открывает доступ к саудовскому финансированию оборонных программ и место в будущей системе безопасности Залива при ограниченном военном риске», — считает аналитик.
Вместе с тем возможности Турции не безграничны. Она остается членом НАТО, однако обязательства альянса не распространяются автоматически на Саудовскую Аравию. Договору еще предстоит пройти парламентскую ратификацию, а в сентябре Фидан говорил преимущественно о технической поддержке саудовской армии. Все это указывает на то, что конкретные масштабы турецкого военного участия пока остаются предметом дальнейших договоренностей.
Создание нового оборонного формата отражает стремление Саудовской Аравии уменьшить зависимость от единственного внешнего гаранта безопасности. Однако, подчеркивает Бридже, речь идет скорее о диверсификации военных возможностей, чем о разрыве с Вашингтоном.
Региональная война 2026 года выявила уязвимости существующей системы защиты: иранские удары достигали саудовской территории даже при наличии американских баз и средств противовоздушной обороны. Для Эр-Рияда это стало стимулом дополнить прежние гарантии другими инструментами.
В рамках такой модели Пакистан предоставляет дополнительные людские ресурсы и политический вес ядерной державы, а Турция — оборонные технологии, промышленную базу и военный опыт. Параллельно Саудовская Аравия развивает отдельные инициативы по обеспечению безопасности Красного моря и проводит консультации с Египтом.
Однако существующее партнерство с США остается важнейшей частью саудовской оборонной системы. Королевство продолжает использовать американские вооружения, а его военное взаимодействие с Вашингтоном не прекращено. В конце июля Саудовская Аравия совместно с Центральным командованием США наносила удары по проиранским группировкам в Ираке. Все три участника нового соглашения сохраняют отношения военного партнерства с Соединенными Штатами.
Поэтому, считает Бридже, трактовать происходящее как попытку полностью заменить американские гарантии пакистанскими и турецкими было бы неверно. Само турецкое руководство также подчеркивает, что соглашение не должно подменять уже существующие союзы.
Отдельный вопрос — возможное распространение пакистанского ядерного сдерживания на партнеров. В опубликованных материалах о соглашении подобные обязательства не обозначены, поэтому говорить о появлении общего ядерного зонтика пока нет оснований.
Формально новый формат допускает присоединение других государств. Египет уже изучает такую возможность: глава его МИД Бадр Абдель Аты подтвердил, что Каир рассматривает перспективы участия.
Тем не менее, по оценке Бридже, переход от трехстороннего соглашения к полноценной системе коллективной безопасности исламского мира потребует решения фундаментальных проблем. Участники не имеют общих границ, используют вооружения американского, китайского и турецкого производства и пока не располагают единым командованием. Не совпадают и их представления о приоритетных угрозах.
Различия проявляются не только в оценке Ирана. Сложно представить, что Саудовская Аравия автоматически поддержит Пакистан в случае конфликта с Индией или согласится участвовать в турецких операциях против курдских вооруженных формирований. Следовательно, наличие общей договорной базы еще не означает готовности сторон вступать в любые конфликты друг друга.
Исторический опыт также показывает, насколько сложно превратить политические декларации о солидарности в работающий механизм совместной обороны. Багдадский пакт и СЕНТО, Договор о совместной обороне Лиги арабских государств 1950 года и Исламская военная коалиция, созданная в 2015 году, не стали универсальными системами коллективной защиты. В том же 2015 году парламент Пакистана проголосовал за нейтралитет в йеменской войне, несмотря на просьбу Эр-Рияда о поддержке.
Этот пример, подчеркивает аналитик, важен и для оценки нынешнего соглашения: даже тесные политические и военные отношения не отменяют самостоятельности национальных интересов.
Поэтому наиболее реалистичным сценарием Бридже считает сохранение формата как инструмента взаимодействия трех столиц с возможностью дальнейшего расширения за счет Египта и отдельных государств Персидского залива. При этом его дальнейшее развитие будет зависеть не столько от заявлений о солидарности, сколько от способности участников согласовывать конкретные военные задачи и принимать на себя реальные обязательства.
«Его реальный вес покажет нынешний йеменский кризис, первый случай применения договора», — резюмировал Бридже.
