В армянской политике, похоже, появился новый вид коммуникации, когда сигнал существует, но адресат его не получает. Причем эта технология работает сразу в нескольких направлениях.
Вот, например, российский газ. Еще весной Никол Пашинян уверенно объяснял, что повышения цены быть не может, поскольку существует действующее соглашение. В июне Москва уже предупреждала о возможности пересмотра договоренностей в случае продолжения армянского курса на вступление в ЕС. А в сентябре сам Пашинян уже рассуждал о том, что при подорожании газа Ереван тоже подумает, какие цены и услуги можно повысить.
И вот 1 октября выясняется, что никаких сигналов о повышении цены Пашинян не видит и потому обсуждать вопрос считает неуместным.
В Ереване, похоже, развивается собственная дипломатическая система связи, когда сигнал есть, но абонент временно вне зоны политического покрытия. Особенно хорошо она работает с Москвой, ведь российские заявления доходят до Армении примерно тогда, когда становятся историческими документами.
Получается довольно своеобразная система коммуникации. Это уже не дипломатия, а какая-то сигнализация с отключенным звуком. Причем эта технология взаимная. Россия говорит о том, что не получала от Еревана никаких сигналов о необходимости вывода 102-й военной базы из Гюмри. В Ереване отвечают практически тем же, что никаких российских сообщений о намерении вывести базу они не получали. Потом Владимир Путин говорит, что, если Армения считает базу ненужной, Россия готова ее вывести. Пашинян отвечает: Армения вопрос о выводе не ставила, но, если Россия решит вывести базу, возражать Ереван не будет. Более того, премьер заявил, что база, по его оценке, не имеет жизненно важного значения для безопасности Армении.
Смотришь на эту ситуацию и думается, что у этих двух возникла почти идеальная дипломатическая конструкция. В какой-то момент остается только вспомнить старую шутку про страуса: главное — не пугать его, потому что пол бетонный. Вот только в такой ситуации у птицы есть главное преимущество — он хотя бы действительно не видит проблемы. У Москвы и Еревана же все сложнее, потому что проблема перед глазами, заявление опубликовано, но официально сигнала все равно нет.
Не менее занимательна философия Пашиняна относительно 27 сентября — даты начала 44-дневной войны. Премьер признал, что показ концерта в этот день мог быть неуместным. Но тут же задался вполне логичным с точки зрения армянской политической риторики вопросом о том, если в истории страны много трагических дат, то, когда вообще можно будет показывать концерты? Через восемь лет? Через десять?
В Ереване научились превращать историческую память в универсальный аргумент. Что бы ни произошло сегодня, всегда найдется повод вспомнить, почему вчера было хуже и всплакнуть…
Скажем, вопрос действительно заслуживает отдельного размышления, особенно если учесть, что речь об армянском обществе. Этот день траурный, этот тоже, здесь годовщина, здесь память, здесь еще одна историческая травма, тут всю неделю мы просто плачем, завтра – рыдаем без особого повода… А армянам много поводов, чтобы знатно поныть, не надо.
Тут неожиданно нарисовалась проблема для армян, поскольку если трагические даты постепенно занимают весь календарь, то, когда наступает день, в который уже можно просто включить телевизор?
Затрагивая тему мира, Пашинян дал понять, что он, вроде, есть, но надо что-то там еще подписать. Впрочем, с миром у Еревана пока получается примерно обратная проблема. Трагических дат слишком много, а дата окончательного оформления мира все никак не появляется в календаре. Возможно, ее просто пока не внесли — ждали соответствующего сигнала. Но, как выяснилось, в Ереване все плохо с распознаванием звуков и букв, его они тоже не сразу улавливают.
Варчапет говорит, что мир уже стал реальностью, но еще не институционализирован полностью. Поэтому стратегическим приоритетом, по его словам, должны стать подписание и ратификация мирного соглашения. Что же, логично…
Формулировка почти безупречная. Мир уже есть, осталось только оформить его документально. Но тут заметна разница между политическим заявлением о мире и завершением процесса.
Для Баку вопрос мира — это не только церемония подписания документа. Среди заявленных азербайджанской стороной условий остаются, в частности, вопросы, связанные с конституционными положениями Армении и отсутствием взаимных территориальных претензий. Пашинян, в свою очередь, ранее утверждал, что согласованный текст соглашения уже дает ответы на эти вопросы и оспаривал трактовку Баку относительно армянской конституции.
То есть здесь опять получается интересная конструкция, при которой Ереван говорит о необходимости институционализировать мир, а Баку указывает на условия, которые должны сделать этот мир юридически устойчивым.
Слов много. Документ есть. Осталось пройти тот участок пути, где политическая риторика превращается в юридические обязательства. Так в чем же дело?
Еще один показательный эпизод — Иран. Пашинян уверяет, что Армения намерена сохранять отношения с Тегераном, однако есть линия, которую Ереван не может перейти, и тут, понятное дело, речь о риске попадания самой Армении под американские санкции. Правительство изучает новый пакет американских ограничений против Ирана и не исключает присоединения к ним.
Армянская дружба весьма своеобразна, конечно: мы очень прозрачны со всеми партнерами, особенно с друзьями, но, если отношения приведут к санкциям, придется пересмотреть степень дружбы.
Пашинян когда-то объяснял, что не пытается усидеть на двух стульях и удобно устроился исключительно на армянском. Теперь выясняется, что стул действительно один. Просто Ереван регулярно пересаживается на него с одной стороны, когда смотрит на Москву, и с другой — когда смотрит на Вашингтон.
Словом, дипломатия развивается. Правда, иногда создается впечатление, что ведутся переговоры не друг с другом, а с собственной версией услышанного. Стул у Пашиняна один — армянский, и канал связи, видимо, тоже — армянское радио. Судя по всему, в Ереване путают стулья и каналы связи, каждый раз прикладываясь и усаживаясь не теми местами.
