США и Иран объявили о достижении договоренности по меморандуму о взаимопонимании, который уже называют одним из важнейших дипломатических событий последних лет на Ближнем Востоке. Однако за громкими заявлениями о «прорыве» пока скрывается значительно больше вопросов, чем ответов.
Полный текст документа до сих пор не опубликован, а заявления сторон зачастую противоречат друг другу. В результате складывается парадоксальная ситуация: Вашингтон и Тегеран одновременно говорят о своей победе, но при этом никто до конца не понимает, что именно было согласовано.
В этом смысле главными победителями пока выглядят не дипломаты, а политические технологи. Американская администрация стремится продемонстрировать способность добиться деэскалации, обеспечить безопасность судоходства в Ормузском проливе и продвинуться в решении иранского ядерного вопроса. Иранские власти, в свою очередь, представляют переговоры как свидетельство того, что многолетнее давление, санкции и военные угрозы не смогли заставить Тегеран отказаться от своих стратегических позиций и в конечном итоге вынудили Вашингтон вернуться к диалогу.
Однако если оставить в стороне политическую риторику, становится очевидно, что ключевые противоречия никуда не исчезли. Главной интригой остается судьба иранской ядерной программы. Именно здесь позиции сторон расходятся наиболее серьезно. США рассматривают меморандум как первый шаг к созданию долгосрочной системы ограничений и контроля, которая исключала бы возможность появления у Ирана ядерного оружия. Тегеран же настаивает на сохранении права на развитие своей ядерной программы и категорически не готов воспринимать будущие договоренности как отказ от нее.
Вообще, если смотреть на утечки в СМИ, то создается впечатление, что меморандум специально сформулирован так, чтобы не отвечать прямо на вопрос, что будет с уже накопленными сотнями килограммов высокообогащенного урана. А именно этот вопрос и определяет, идет ли речь о реальном ограничении ядерного потенциала Ирана или лишь о временной паузе в его развитии.
По данным Международного агентства по атомной энергии, к началу 2025–2026 годов Иран накопил несколько сотен килограммов урана, обогащенного до 60%. Это существенно выше уровня, необходимого для работы большинства гражданских энергетических реакторов (обычно 3–5%). При этом 60% — это еще не оружейный уровень, но технически он считается очень близким к нему.
Именно эти запасы в Вашингтоне рассматривают как потенциальную основу для быстрого создания ядерного оружия в случае принятия соответствующего политического решения.
Основными известными центрами обогащения являются Натанз и Фордо. Именно на этих объектах расположены основные мощности по обогащению урана. При этом, особое внимание США и Израиля приковано к Фордо. Комплекс построен внутри горного массива на значительной глубине и изначально проектировался с учетом возможных ударов с воздуха. Поэтому он считается одним из самых защищенных объектов иранской ядерной инфраструктуры.
Однако существует еще одна проблема. Даже если предположить уничтожение части ядерных объектов, это не гарантирует ликвидацию уже произведенного материала. Обогащенный уран представляет собой не реактор и не завод, а физическое вещество, которое может храниться в контейнерах и сравнительно быстро перемещаться между объектами. Поэтому для Вашингтона и Тель-Авива вопрос заключается не только в уничтожении центрифуг или подземных комплексов, но и в установлении контроля над уже накопленными запасами материала.
В этом кроется причина того, что США традиционно настаивают не столько на ударах по инфраструктуре, сколько на механизмах вывоза, переработки или, на худой случай — международного контроля над запасами обогащенного урана. С военной точки зрения можно нанести ущерб объектам, но гораздо сложнее получить гарантии того, что весь ранее накопленный материал действительно перестал существовать или находится под контролем международных инспекторов.
Тегеран, же напротив, рассматривает накопленный уран как стратегический актив и важнейший результат многолетнего развития национальной ядерной программы. Поэтому иранское руководство крайне осторожно относится к любым предложениям о передаче запасов за рубеж или их ликвидации. В иранской трактовке речь может идти о введении определенных ограничений и дополнительных механизмах контроля, но не об отказе от уже достигнутых технологических возможностей.
Таким образом, вокруг ядерной части меморандума сохраняется наибольшая неопределенность. А меморандум позволил сторонам отложить наиболее сложные решения на следующий этап переговоров, но не устранил главные противоречия между ними.
Именно в этом во многом заключается и причина крайне болезненной реакции Израиля. Здесь изначально рассчитывали, что военная операция США и Израиля приведет к окончательному решению иранской ядерной проблемы и ликвидации потенциала, который в перспективе может быть использован для создания ядерного оружия. Однако вместо окончательного демонтажа программы стороны фактически вернулись за стол переговоров, а вопрос судьбы накопленного обогащенного урана и будущего иранской ядерной инфраструктуры остается открытым.
Во многом это стало следствием того, что Иран сумел существенно повысить цену дальнейшей эскалации. Угрозы безопасности судоходства в Ормузском проливе, риски для мировых энергетических рынков, вероятность затяжного регионального конфликта, а также внутриполитические факторы в самих Соединенных Штатах сделали продолжение конфронтации все менее выгодным для Вашингтона. В определенный момент потенциальные издержки дальнейшей эскалации для Дональда Трампа начали перевешивать возможные выгоды.
Вместе с тем и Иран оказался далеко не в выигрышном положении. Многолетние санкции, экономические ограничения, финансовая изоляция и последствия военного противостояния создают для страны серьезную нагрузку. Тегеран также заинтересован в снижении напряженности, восстановлении внешнеэкономических связей и частичном ослаблении санкционного давления.
По сути, нынешний меморандум стал результатом ситуации, в которой ни одна из сторон не смогла добиться максимальных целей, но и ни одна из сторон не была заинтересована в дальнейшей эскалации. Именно поэтому соглашение выглядит скорее компромиссом, продиктованным взаимным истощением ресурсов и ростом потенциальных издержек продолжения конфликта, чем безоговорочной победой одной из сторон.
Однако насколько прочным окажется достигнутый меморандум, сегодня не может сказать никто. Ведь все понимают, что главный риск для нынешних договоренностей заключается не в наличии подписей, а в отсутствии доверия.
