У истории есть особенное свойство: она имеет обыкновение повторяться, причём вне зависимости от географии. События, произошедшие несколько лет назад в одной точке планеты, спустя время находят свою нишу в другой. Расстояние не играет никакой роли. Это что-то вроде телепортации, которая пока недоступна нам даже при стремительном развитии современных технологий. И самое интересное в причудах истории заключается в том, что она нередко втягивает в свой водоворот тех, кто ещё вчера свысока смотрел на происходящее в других странах.
Европа, долгие годы считавшая себя материком стабильности и благоденствия, сегодня всё чаще сталкивается с неприятной реальностью. Франция, Испания, Италия, Бельгия — социальное недовольство выходит на улицы, а привычная картина европейского благополучия уже не выглядит столь идиллической. И чем громче европейские политики рассуждают о демократических ценностях, тем неудобнее объяснять кадры столкновений демонстрантов с полицией.
Особенно интересна в этом отношении Франция. Париж давно привык выступать в роли «политического учителя и ментора» мировой демократии. Французские политики охотно объясняют другим, как проводить выборы, защищать права человека и строить правовое государство.
Свобода, равенство, братство — красивые слова. Но стоит самим французам выйти на улицы с претензиями к власти, как цветистые фразы о демократии уступают место совсем другим аргументам. Полицейское насилие, задержания, спецсредства — и привычное объяснение, что государство вынуждено наводить порядок.
Разумеется, власть обязана реагировать на погромы и нападения. Но возникает закономерный вопрос: почему гражданское недовольство так часто становится для политического руководства проблемой лишь тогда, когда люди выходят на улицы?
А ведь французский социальный нарыв возник не вчера. Ещё в ноябре 2018 года страну охватили протесты «жёлтых жилетов». Люди выступили против роста стоимости жизни, налоговой политики и отрыва политической элиты от повседневных проблем общества. Власти постепенно ослабили движение, однако причины недовольства никуда не исчезли. Болезнь загнали вглубь, затишье приняли за выздоровление — и продолжили жить так, будто проблема решена. Но болезнь никуда не исчезла: она выжидала благодатной почвы.
Последующие выступления показали, что недовольство дремлет лишь до поры до времени.
17 октября 2026 года Францию вновь охватила масштабная волна протестов, которая, согласно приведённым данным, продолжается по сей день.
По данным французских властей, в демонстрациях участвовали около 550 тысяч человек, а организаторы заявляли о 800 тысячах. К 18 октября число задержанных достигло примерно 1800 человек. Сообщалось о массовом разграблении магазинов, поджогах и повреждении более 1500 торговых объектов. Предварительный ущерб оценивался в сотни миллионов евро. При этом многие демонстрации начинались мирно, а беспорядки устраивали отдельные группы участников.
И в этом контексте невольно возникает историческая аналогия, наполненная особым символизмом. Можно даже сказать — с элементами своеобразной «политической кармы».
Согласитесь, происходящее напоминает так называемую «арабскую весну» 2010–2011 годов, когда массовые антиправительственные выступления прокатились по странам Ближнего Востока и Северной Африки.
Люди требовали политических перемен, выступали против коррупции, безработицы, социального неравенства и произвола властей. В Тунисе и Египте многолетние правители лишились власти. В Ливии протесты переросли в вооружённый конфликт, завершившийся падением режима Муаммара Каддафи.
Общие черты между этими событиями действительно существуют. И в арабских странах, и во Франции социальные трудности переплетались с кризисом доверия к власти. Когда граждане перестают верить, что руководство готово слышать их без давления улицы, недовольство отдельными решениями перерастает в более широкое противостояние.
Но ради справедливости стоит отметить и принципиальные различия. Во многих странах «арабской весны» политическая конкуренция была ограничена, а механизмы мирной смены власти оставались слабыми.
Во Франции действуют парламент, судебная система и механизмы выборной смены руководства. Поэтому ставить знак равенства между европейскими протестами и событиями в Ливии было бы неверно. Однако история последней наглядно показывает, насколько тяжёлыми могут оказаться последствия политического кризиса.
И здесь возникает особая ирония судьбы. В 2011 году тогдашний президент Франции Николя Саркози стал одним из главных сторонников военного вмешательства в Ливию. Официальной целью операции была защита мирного населения. Однако военная кампания НАТО сыграла важную роль в падении режима Каддафи, но демократического государства, на которое рассчитывали сторонники вмешательства, Ливия так и не получила. Вместо этого страна столкнулась с политическим расколом, вооружённым противостоянием и многолетней нестабильностью.
И снова превратности Фортуны. Спустя годы сам Саркози оказался в центре дела о предполагаемом незаконном финансировании его президентской кампании 2007 года ливийским режимом. В сентябре 2025 года бывший президент был приговорён к пяти годам лишения свободы за преступный сговор. Впоследствии его освободили под судебный контроль на время рассмотрения апелляции. Но прецедент уже был создан.
Сегодня серьёзные внутренние вызовы стоят перед Эмманюэлем Макроном. Однако предсказывать ему судьбу предшественника было бы преждевременно. Франция — не Ливия, Макрон — не Каддафи. Массовые протесты не означают неизбежного краха демократии. Но они показывают, насколько опасно для власти недооценивать накопившееся общественное недовольство.
В данном контексте возникает тема, особенно интересная для Азербайджана и одновременно крайне неудобная для самой Франции.
В последние годы Париж проявлял особую активность в вопросах, связанных с Карабахом, выступая в поддержку армянских требований и заявляя о необходимости защиты прав армянского населения. При этом собственные внутриполитические проблемы Франции никуда не исчезали. Проще говоря, пока французские политики выступали с заявлениями о ситуации на Южном Кавказе, внутри самой Франции продолжали накапливаться социальные противоречия. То есть не в ту сторону глядели.
Возвращаясь к «арабской весне» и трагической судьбе Каддафи, можно сказать одно: Франция не обречена на судьбу Ливии, а Макрону не обязательно грозит участь свергнутого ливийского лидера. Европейские протесты также не обязательно приведут к революции.
Но есть один момент. Как бы у французов не взыграла историческая память о собственном революционном прошлом. Если вспомнить Великую французскую революцию, когда на гильотине закончили жизнь король Людовик XVI и многие представители прежней элиты, становится очевидно, что даже самые устойчивые политические системы не застрахованы от радикальных перемен.
