Грандиозные дипломатические успехи Соединенных Штатов в XX веке сформировали опасно завышенные ожидания. В 1945 году Германия и Япония безоговорочно капитулировали; в 1949 году президент США Гарри Трумэн создал НАТО; в 1962 году президент Джон Кеннеди урегулировал Карибский кризис посредством тайных дипломатических контактов с советским руководством; а в 1980-х президент Рональд Рейган совместно с советским лидером Михаилом Горбачевым заключил знаковые соглашения в области контроля над вооружениями, которые способствовали завершению холодной войны. Подобные победы приучили многих американцев к мысли, что умелые лидеры способны решительным образом преодолевать даже кажущиеся неразрешимыми политические тупики.
Особенно сильны такие ожидания среди специалистов по Китаю. Их представления о том, как в наиболее благоприятных обстоятельствах может развиваться дипломатия между США и КНР, во многом сформировались под влиянием переломного момента 1972 года. Тогда президент США Ричард Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер во время недельного визита и встреч с председателем КНР Мао Цзэдуном и премьером Чжоу Эньлаем фактически перекроили геополитическую карту мира, превратив холодную войну из преимущественно биполярного противостояния в треугольную систему отношений. Затем, в 1979 году, президент США Джимми Картер эффектно распахнул двери перед Китаем, приняв в Белом доме фактического руководителя страны Дэн Сяопина и восстановив официальные дипломатические отношения с Пекином.
Сегодня, когда американо-китайские отношения все глубже погружаются в конфронтацию, стремление увидеть новый прорыв, достигнутый усилиями «великих лидеров», ощущается особенно остро. Президент США Дональд Трамп лишь подогревает эти ожидания, самоуверенно утверждая, что благодаря силе собственной личности только он способен заключать соглашения, необходимые Соединенным Штатам. Даже опытные специалисты по внешней политике, считающие себя реалистами, порой склонны строить нереалистичные представления о возможном успехе. Когда на весну 2026 года был анонсирован пекинский саммит Трампа и Си, Foreign Affairs оптимистично назвал предстоящую встречу «поединком геополитических тяжеловесов», способным «изменить ход американо-китайского соперничества».
Однако подобного прорыва не произошло. Майский саммит в Пекине, возможно, помог сохранить некий трудноопределимый мир — «конструктивную стратегическую стабильность», как эвфемистично выразился Си. Но он не изменил фундаментально конфронтационный характер отношений между двумя странами. США и Китай по-прежнему находятся в состоянии стратегической неопределенности, сопровождаемой бесконечными раундами карательной дипломатии «удушающих захватов»: каждая сторона использует свой контроль над критически важными цепочками поставок, чтобы оказывать давление на другую.
Теперь очередной саммит Трампа и Си должен начаться в Вашингтоне 23 сентября, и надежды на решающий прорыв вновь оживают. Однако их следует умерить. Те же ограничения, которые помешали майскому саммиту добиться существенных результатов, будут сдерживать и предстоящую встречу. Проблема заключается не только в различиях идеологий и политических систем США и Китая. Дело также в том, что ни один из двух лидеров не слишком приспособлен к тому типу переговоров, которого требует нынешнее соперничество. Си приравнивает компромисс к слабости и с трудом воспринимает логику «немного уступить, чтобы немного получить», лежащую в самой основе дипломатии. Трамп же настолько противоречив и импульсивен, что его склонная угождать технологическому бизнесу сторона находится в постоянном и неудобном противоречии с его воинственностью, практически лишая его возможности вести эффективную дипломатию.
В прошлом США и Китаю удавалось добиваться прорывов, когда обстоятельства складывались благоприятно, а у власти находились лидеры с выдающимся дипломатическим чутьем. Сегодня условия значительно менее благоприятны. Несмотря на демонстрируемую Трампом видимость товарищества, между ним и Си попросту нет той взаимной совместимости, которая позволила бы сформировать подлинную близость и доверие, необходимые для решения глубоких структурных проблем. Пока именно эти два человека возглавляют свои страны, их саммиты, скорее всего, в лучшем случае смогут лишь удерживать соперничество под контролем. В худшем — они способны еще больше его обострить, если противостояние перерастет в открытое столкновение.
Исторически успешные американо-китайские саммиты во многом зависели от способности лидеров преодолевать барьеры недоверия. Однако поверхностная лесть и показное дружелюбие, которые Трамп умеет демонстрировать, когда пытается расположить к себе собеседника, не создают того глубокого доверия, которое в прошлом было столь важно для китайских руководителей. А установить такое доверие между Пекином и Вашингтоном никогда не было просто: китайские лидеры глубоко пропитаны подозрениями относительно стремления иностранцев добиться смены режима в коммунистических системах.
Никсон это понимал. Еще до поездки в Китай он начал готовить почву, заявив на страницах Foreign Affairs, что пришло время принять Китай в «семью наций». Подобная формулировка давала понять, что, по крайней мере на тот момент, он был готов принять существующую в Китае систему ради объединения вокруг общего интереса — противодействия советскому экспансионизму.
Чтобы повысить уровень прозрачности и доверия перед встречей, Никсон направил Киссинджера и его заместителя Уинстона Лорда в Пекин на переговоры с Чжоу Эньлаем. В итоге Киссинджер проникся к Чжоу глубоким уважением, назвав его «одним из двух или трех наиболее впечатляющих людей, которых я когда-либо встречал». Подобные похвалы демонстрировали именно то «взаимное уважение», которого марксистско-ленинские руководители Китая всегда стремились добиться от Запада. И в отличие от Трампа, который в мае называл Си «великим лидером» и заявлял, что для него «честь» быть его «другом», Киссинджер действительно верил в то, что говорил.
Чжоу, со своей стороны, способствовал установлению взаимопонимания с помощью юмора. «Вы, наверное, думали, что у Коммунистической партии Китая три головы и три руки, — пошутил он при первой встрече с Киссинджером в 1971 году. — Но вот видите, я такой же, как вы! Человек, с которым можно говорить разумно и откровенно».
Переговоры Киссинджера и Чжоу отличало то, что каждый из них испытывал подлинное интеллектуальное уважение к другому как к партнеру. Когда в 1979 году встретились президент Джимми Картер и Дэн Сяопин, им удалось воссоздать подобную дипломатическую атмосферу. К тому моменту позиции Китая и США сблизились настолько, что Картер был готов отказаться от Тайваня — давнего американского союзника — и перенести дипломатическое признание с Тайбэя на Пекин. Торжественная сторона саммита придала этой трансформации отношений публичную легитимность.
Тогда трудно было представить двух более непохожих друг на друга людей, чем прямолинейный Дэн ростом всего около полутора метров, которого Мао называл «иголкой, завернутой в клубок хлопка», и общительный Картер — бывший фермер, выращивавший арахис, который в годы холодной войны служил офицером-подводником в ВМС США.
И все же, когда эта необычная пара встретилась в Вашингтоне, их общение оказалось настолько непринужденным и дружеским, что наблюдателям стало очевидно: они не только уважают друг друга, но и получают удовольствие от общения. Несмотря на серьезные сомнения, Картер даже удовлетворил просьбу Дэна пригласить Никсона обратно в Белый дом на государственный банкет в честь китайского лидера — спустя пять лет после отставки опального президента.
Их поведение и очевидная взаимная симпатия самым наглядным образом демонстрировали, что людям по разные стороны политического раскола теперь позволительно оставить прошлые обиды позади и начать выстраивать отношения. Что особенно важно, эту личную химию увидели не только в США, но и в Китае: встреча стала первой прямой зарубежной спутниковой трансляцией в истории китайского государственного телевидения.
Еще один примечательный момент сближения двух стран произошел в 1998 году, когда президент Билл Клинтон прилетел в Пекин для встречи с генеральным секретарем Коммунистической партии Китая Цзян Цзэминем. Несмотря на атмосферу недоверия, омрачавшую американо-китайские отношения после подавления протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, два лидера в приподнятом настроении вместе вошли в Дом народных собраний на пресс-конференцию после церемонии с почетным караулом и салютом из 21 орудия — неподалеку от тех самых мест, где произошла трагедия.
После оживленного обмена мнениями по таким привычным темам, как нераспространение и торговля, а также по столь чувствительным вопросам, как Далай-лама и права человека, Клинтон и Цзян ответили на вопросы журналистов. Примечательно, что Цзян распорядился транслировать пресс-конференцию в прямом эфире государственного телевидения, лишив партийных пропагандистов возможности подвергнуть высказывания цензуре. Стало очевидно, что обе стороны теперь готовы вступить в новую эпоху взаимодействия после событий 1989 года.
Что именно происходило на закрытых встречах Трампа и Си во время майского саммита в Пекине, неизвестно. Однако на публике попытки сближения выглядели поразительно односторонними. Когда Си официально открыл саммит в монументальном Доме народных собраний, Трамп поспешил заявить, что между ними сложились «фантастические отношения». Позднее он хвастался, что вместе с Си они «решили множество различных проблем, которые другие люди решить бы не смогли».
Однако в этом искусственном и оставшемся без взаимности дружелюбии ощущалась натянутость, указывавшая на более глубокие ограничения саммита. Несмотря на все попытки Трампа расположить его к себе, Си сохранял характерную отстраненность, отвечая лишь весьма сдержанными проявлениями расположения.
Было и множество других признаков того, что Си не намерен легко уступать уговорам Трампа. Когда Air Force One приземлился в Пекине, американского президента встречал не Си, а заместитель председателя КНР Хань Чжэн, занимающий лишь восьмое место в партийной иерархии. Кроме того, Трамп и Си отказались от совместной пресс-конференции, на которой могли бы продемонстрировать реальную близость. Трамп также не выступил в университете или на другой публичной площадке, как это делали некоторые предыдущие американские президенты во время визитов в Китай. В результате саммит лишился других важных символических элементов доброй воли. Однако ни один из лидеров, по всей видимости, не был готов рисковать, допуская подобные несценарные моменты.
Вместо этого Си организовал тщательно срежиссированный, но небогатый по содержанию визит в Чжуннаньхай — закрытый правительственный комплекс рядом с Запретным городом, где живут высшие руководители Коммунистической партии. Там Трамп не удержался и спросил Си, приглашал ли тот сюда других мировых лидеров.
«Это бывает крайне редко», — ответил Си. Но затем сообщил, что принимал там президента России Владимира Путина. Возможно, почувствовав разочарование Трампа, Си не стал упоминать, что в свое время в Чжуннаньхае также принимали президентов США Никсона, Джорджа Буша-младшего и Барака Обаму.
Вскоре после отъезда Трампа я смог лично увидеть, насколько искусно Си выстроил более широкий контекст саммита, превратив визит американского президента всего лишь в очередное рутинное событие. Когда Орвилл Шелл, автор статьи, прибыл в пекинский аэропорт перед обратным рейсом домой и посмотрел из окна терминала на летное поле, его внимание привлек тяжелый военно-транспортный самолет с характерно опущенными крыльями.
Это был российский Ил-76, только что прибывший из Москвы с бронированными лимузинами, машинами сопровождения, средствами связи и другим оборудованием для предстоящего саммита Путина — его 25-го визита в Китай за 26 лет пребывания у власти. Air Force One едва успел покинуть воздушное пространство Китая, а Си уже готовился вновь принимать Путина, напоминая Трампу и всему миру, что у Китая есть и другие влиятельные партнеры и что Пекин больше не находится в столь сильной зависимости от Соединенных Штатов.
Стремление Трампа добиться расположения Си в надежде заключить грандиозную сделку вряд ли можно было назвать стратегией, способной привести к американо-китайскому прорыву. Возможно, лесть Трампа и доставляла Си удовлетворение — и могла восприниматься им как подтверждение тезиса о том, что «Восток поднимается, а Запад приходит в упадок», — однако китайский лидер по-прежнему глубоко не доверяет намерениям Вашингтона.
На протяжении двух президентских сроков Трампа его политика в отношении Китая резко колебалась между примирением и конфронтацией. До саммита практически не проводилось серьезной подготовительной работы, которая позволила бы сформировать реалистичные ожидания и донести до китайских дипломатов последовательную повестку. Но даже если бы подготовка была проведена лучше, китайское руководство знало бы, что Трамп предпочитает обходиться без советов так называемых экспертов, доверять собственным необузданным и зачастую противоречивым инстинктам и импровизировать на ходу.
Однако если дипломатические ограничения Трампа в полной мере проявились в Пекине, то личные особенности Си также снизили вероятность заключения какого-либо значимого соглашения. Характер Си, его ленинская идеология и жестко контролируемый стиль руководства плохо сочетаются с американскими представлениями о дипломатии на высшем уровне — не говоря уже о практически ничем не сдерживаемом стиле самого Трампа.
Из-за скупой мимики Си трудно понять. Он тщательно формирует образ дисциплинированной силы, однако одновременно производит впечатление человека, который не слишком комфортно чувствует себя среди космополитичных мировых лидеров и зачастую предпочитает укрываться за церемониями и ритуалами. Непроницаемость придает Си определенную ауру авторитетности, но для ее сохранения ему необходимо избегать незапланированных ситуаций, способных выявить неловкость или неуклюжесть.
Между тем именно в такие моменты властные лидеры зачастую становятся обычными людьми — и именно тогда дипломатия действительно может сработать. В Пекине Си не воспользовался предложенной Трампом — пусть и довольно неуклюжей — возможностью немного пообщаться в неформальном, почти приятельском ключе, что могло бы продемонстрировать его собственную открытость к заключению некой «сделки».
Американские лидеры любят персонализировать дипломатию. Подход Си, напротив, восходит к древней и значительно более суровой китайской традиции государственного управления, известной как легизм. В отличие от конфуцианства, предполагавшего более мягкую и основанную на этических принципах модель управления, легизм делал упор на сильную, жесткую, почти макиавеллистскую власть, опирающуюся на контроль сверху вниз. В этой традиции закон используется не для ограничения государства, а как инструмент государственной власти, позволяющий подчинять граждан.
Си открыто демонстрировал свою приверженность легизму, как несколькими десятилетиями ранее это делал Мао. В своих выступлениях он неоднократно восхвалял Хань Фэя — мыслителя III века до нашей эры, одного из главных представителей этой школы. «Когда сильны те, кто поддерживает закон, сильно и государство», — заявил Си в одном из выступлений в 2024 году.
Легизм предписывал правителям сохранять дистанцию от тех, кем они управляют. Прежде всего, учил Хань Фэй, руководителю следует избегать искренних эмоциональных реакций на государственные дела, поскольку они могут быть восприняты как признаки уязвимости или слабости. «Будь пуст, спокоен и бездеятелен и из своего темного места наблюдай за недостатками других, — советовал он. — Смотри, но не показывай, что видишь. Слушай, но не показывай, что слышишь. Знай, но не позволяй другим понять, что ты знаешь».
Сдержанная и непроницаемая публичная манера Си вполне соответствует этим наставлениям. Более того, отсутствие сентиментальности и готовность устранять даже бывших друзей превратили его в образец загадочного правителя в духе легизма, сделав в этом отношении более похожим на Мао, чем любого другого китайского лидера после него.
Наблюдателям следует привести свои ожидания от предстоящего саммита в соответствие с реальностью и не возлагать слишком больших надежд на способность Трампа превратить Си в готового к сотрудничеству товарища посредством давления, лести или различных знаков расположения — вроде огромных кусков шоколадного торта, которыми он пытался соблазнить китайского лидера во время встречи в Мар-а-Лаго в 2017 году.
В действительности Си не отличается особой внутренней уверенностью. Его детство и юность прошли под знаком семейных трудностей, хаоса и предательства. Он в совершенстве овладел искусством контроля — как над китайскими гражданами и чиновниками, так и над собственными эмоциями. Он научился скрывать внутреннюю неуверенность за маской неуязвимости. Как советовал Хань Фэй, «правитель не должен раскрывать своих желаний». Вместо этого он должен «пребывать наверху в недеянии, чтобы внизу его министры трепетали от страха».
Поэтому чиновникам администрации Трампа было бы разумно не только снизить собственные ожидания, но и учитывать склонность своего руководителя воспринимать как пренебрежение или оскорбление ту невозмутимость, которая является отличительной чертой Си. Трамп крайне чувствителен к намекам на то, что ему не удалось убедить влиятельного лидера поддаться его приемам. Поэтому после саммита он может почувствовать себя настолько отвергнутым, что вновь обратится к другой стороне противоречия, определяющего его политическую личность, — к ответным мерам.
В конце концов, после того как в Пекине Трамп демонстративно заискивал перед Си, прошло всего два месяца, прежде чем вновь проявились признаки его более жесткой позиции. Снова заявив, что именно он победил Джо Байдена на президентских выборах 2020 года, Трамп сослался на новые, не подтвержденные доказательства того, что Пекин якобы вмешивался в выборы.
Затем он объявил о введении новых пошлин против Китая, обосновав их стремлением противодействовать использованию принудительного труда и вновь затронув один из давних болезненных вопросов американо-китайских отношений.
Если после следующей встречи с Си Трамп вновь почувствует, что его усилия не получили должного ответа, и начнет обрушивать на Китай очередные карательные меры, этот саммит в итоге может оказаться еще менее продуктивным, чем майская встреча.
