Для Ирана и Соединенных Штатов 24 августа стало своего рода «днем сурка». «Мы начинаем экономическое наступление на финансовые связи Ирана по всему миру, — заявил министр финансов США Скотт Бессент. — Наша цель — перекрыть все экономические каналы, которые поддерживают этот тиранический режим».
Практически то же самое он обещал в апреле, когда заявил, что Соединенные Штаты «берут иранский режим в финансовую удавку» в рамках кампании, которую Белый дом назвал операцией Economic Fury. Схожим образом в мае 2018 года первая администрация Трампа объявила о начале политики «максимального давления»: тогда госсекретарь Майк Помпео пообещал применить против Ирана «самые жесткие санкции в истории». Еще раньше, в 2012 году, президент США Барак Обама обещал подвергнуть иранское правительство «еще более сокрушительным санкциям».
Иранская экономика, безусловно, ощутила последствия всех этих последовательно вводившихся ограничений. Со времени первого президентского срока Дональда Трампа страна переживает слабый экономический рост и высокую инфляцию. В результате иранские компании инвестировали меньше средств в инфраструктуру и внедряли меньше новых технологий, чем их конкуренты в других развивающихся экономиках. Иранские семьи, уровень благосостояния которых когда-то устойчиво повышался, теперь рискуют оказаться за официальной чертой бедности.
Тем не менее на протяжении большей части последнего десятилетия Ирану удавалось противостоять американскому экономическому давлению. До недавнего введения блокады Тегеран использовал различные схемы обхода санкций, чтобы продолжать экспорт нефти своему ключевому покупателю — Китаю.
Ненефтяные отрасли также приспособились к ограничениям. Девальвация национальной валюты снизила конкурентоспособность импортных товаров внутри страны и одновременно сделала иранскую продукцию более привлекательной на региональных рынках, способствуя росту экспорта. Благодаря этому Иран избежал неконтролируемого экономического обвала, подобного тому, который произошел в других странах под санкциями, таких как Сирия и Венесуэла.
Сегодня война испытывает устойчивость иранской экономики так, как одни лишь санкции сделать не могли. Многочисленные американские и израильские авиаудары были нанесены по критически важным промышленным объектам, включая некоторые из крупнейших сталелитейных и нефтехимических предприятий страны. Полученные повреждения привели к серьезным перебоям в производстве ключевых промышленных товаров.
Общее сокращение судоходства через Ормузский пролив, а также конкретные ограничения, вызванные морской блокадой США, не только сократили иранский экспорт, но и резко ограничили импорт столь необходимых стране инвестиционных и потребительских товаров.
Согласно июльской оценке Международного валютного фонда, ВВП Ирана в этом году сократится на 5,4% — после падения менее чем вдвое меньшего масштаба за предыдущие 12 месяцев. Инфляция в годовом выражении выросла с 52,6% в декабре 2025 года до 88,6% к началу лета. Курс национальной валюты достиг исторического минимума — более 2 млн риалов за доллар.
Однако даже по мере ухудшения экономической ситуации руководство Ирана сохраняет куда большую способность противостоять принуждающему эффекту санкций, чем может показаться на первый взгляд.
Состояние экономики пока не ограничивает возможности Ирана вести войну. Благодаря многолетнему опыту жизни под санкциями страна накопила значительные запасы различных товаров. А иранское государство, располагающее мощным репрессивным аппаратом, научилось перекладывать значительную часть экономических издержек на обычных граждан, одновременно обеспечивая собственные потребности.
Иными словами, подход Трампа вполне способен сделать жизнь большинства иранцев значительно тяжелее. Но задушить саму Исламскую Республику он не способен.
Иранские официальные лица признают наличие серьезных экономических проблем.
«Какой бы сильной ни была наша армия, если народ голоден, если у нас нет нормального денежного оборота, экономического роста и внутреннего производства, мы не выстоим», — заявил 21 августа спикер иранского парламента и один из ключевых представителей политической элиты Мохаммад Багер Галибаф.
Бессент впоследствии привел эти слова как доказательство того, что американская экономическая война достигает поставленных целей.
В телевизионном интервью на прошлой неделе президент Ирана Масуд Пезешкиан также выразил недовольство тем, что некоторые представители политического руководства страны продолжают отрицать ущерб от санкций.
«Некоторые говорят, что санкции вообще никак не влияют на нас. Я действительно не знаю, что сказать таким людям», — отметил он.
Высказывания Галибафа и Пезешкиана отражают реальную обеспокоенность экономической траекторией Ирана. Спикер парламента и президент вполне закономерно обеспокоены ухудшением общественных настроений, учитывая очевидную связь между материальным благополучием населения и политической легитимностью.
Однако американским чиновникам не следует придавать этим заявлениям чрезмерное значение. Вопреки впечатлению, которое они могут создавать, ни один из двух лидеров не утверждает, что экономика страны находится на грани краха.
Американские оценки состояния иранской экономики и эффективности экономического принуждения не учитывают того, как санкции изменили политическую экономию Ирана, перераспределив экономические ресурсы таким образом, что существующая структура власти лишь укрепилась.
Иранские руководители, наиболее активно говорящие о страданиях обычных граждан, обеспокоены не неминуемым экономическим крахом страны. Скорее, они выступают против сложившегося политического консенсуса, который на протяжении многих лет позволял иранской элите сознательно перекладывать бремя санкций на население.
Иными словами, Галибаф и Пезешкиан говорят о социальных издержках политики, которая в значительной степени работает именно так, как и было задумано.
Но, возможно, еще важнее то, что американские оценки иранской экономики упускают из виду ключевые внутренние процессы.
Как правило, последствия санкций описывают с помощью макроэкономических показателей — темпов роста, инфляции и обесценивания валюты. Однако эти показатели главным образом отражают уровень цен, то есть стоимость товаров и услуг. Иными словами, они дают финансовое, а не функциональное представление об экономике.
Чтобы увидеть ее функциональное состояние, необходимо изучать происходящее на уровне компаний и домохозяйств. Именно этот анализ позволяет понять, почему ухудшающиеся показатели, попадающие в заголовки СМИ, до сих пор не привели Иран к капитуляции.
Фундаментальная проблема для властей любой страны, находящейся под всеобъемлющими санкциями, заключается в том, как реагировать на уязвимость платежного баланса — например, когда у государства заканчивается иностранная валюта, необходимая для оплаты импорта.
В целом существуют два подхода.
Власти могут проводить стимулирующую денежно-кредитную политику, поощряя инвестиции и восстанавливая торговый профицит за счет сочетания роста экспорта и увеличения внутреннего производства.
Либо они могут ужесточить денежно-кредитную политику и ввести меры жесткой экономии, подавляя спрос на импорт и тем самым восстанавливая торговый профицит при примерно прежнем уровне экспорта.
После введения масштабных санкций в ответ на вторжение в Украину российские власти выбрали первый вариант. Они усилили бюджетное стимулирование, что привело к быстрому росту промышленной активности и занятости в производственном секторе и сформировало отчетливо выраженную военную экономику.
Эти расходы были необходимы для наращивания военного производства, однако одновременно они привели к резкому ужесточению ситуации на рынке труда и росту реальных зарплат рядовых россиян. Это, в свою очередь, смягчило первоначальный эффект вызванной санкциями инфляции.
Со временем возможности такой модели начали исчерпываться, и инфляция стала ощущаться все сильнее. Тем не менее выбранная экономическая стратегия позволила России продолжать добиваться своих военных целей, несмотря на санкционное давление США.
Иранские власти, напротив, выбрали второй путь.
Когда масштабные финансовые и энергетические санкции администрации Обамы впервые ввергли Иран в рецессию в 2012 году, верховный лидер Али Хаменеи призвал страну перейти к «экономике сопротивления», сделав ставку на внутренние возможности для противодействия санкционному давлению.
Однако иранским экономическим властям так и не удалось реализовать новую промышленную политику или создать новую систему социальной защиты.
Вместо этого они смирились с высокой инфляцией, фактически переложив последствия санкций с государства на домохозяйства и компании. Власти придерживались бюджетной экономии и отказались напрямую регулировать производство или потребление — например, путем введения квот или контроля над ценами.
Углубление экономического кризиса ослабило рынок труда, позволив работодателям сдерживать рост заработной платы и тем самым еще сильнее увеличивая давление на доходы населения.
На первый взгляд это может показаться провалом экономической политики. Однако в действительности иранские власти, судя по всему, вполне готовы мириться с замедлением экономической активности. По их расчетам, именно это позволит им дольше выдерживать противостояние с Соединенными Штатами.
Микроэкономические данные позволяют увидеть последствия американского давления на уровне компаний и домохозяйств.
Анализ индекса деловой активности (PMI), рассчитываемого Торговой палатой Ирана, показывает, насколько углубился экономический кризис. В период с 2019 по 2023 год экономика страны находилась в состоянии спада примерно две трети времени — из-за первоначальной кампании «максимального давления» Трампа, пандемии COVID-19 и потрясений, связанных с протестами «Женщина, жизнь, свобода».
При этом ненефтяные отрасли Ирана на протяжении всего этого периода демонстрировали умеренный рост.
В начале 2023 года страна даже начала выходить из затяжной рецессии: одновременно росли как экономика в целом, так и промышленный сектор. К марту 2024 года уровень жизни вновь начал повышаться благодаря увеличению реальных доходов примерно на 15%.
Однако восстановление было сорвано израильскими авиаударами по Ирану в апреле 2024 года. С тех пор экономическая неопределенность, связанная с повторяющимися военными столкновениями, вызвала продолжительное падение промышленной активности и ввергла страну в еще более глубокую рецессию.
Промышленные предприятия сообщают об ухудшении условий работы уже восемь месяцев подряд. Однако это не означает, что компании неплатежеспособны.
За последние два десятилетия иранский бизнес выработал практику поддержания крупных товарно-материальных запасов. Это позволяет предприятиям смягчать последствия санкций для цепочек поставок и одновременно укреплять балансы в условиях высокой инфляции, когда денежные средства теряют стоимость, а товары — нет.
Согласно отчетности компаний, торгующихся на Тегеранской фондовой бирже, средний показатель оборачиваемости запасов, выраженный в количестве дней хранения, в иранской промышленности составляет около трех месяцев.
В чувствительных отраслях, таких как производство электрического оборудования, которое особенно сильно пострадало от американских ограничений, предприятия располагают запасами, рассчитанными почти на 200 дней.
Во время войны эти крупные запасы стали важным источником экономической устойчивости.
Цепочки поставок Ирана оказались под серьезным давлением по мере сокращения судоходства через Ормузский пролив. Переориентация на сухопутную торговлю не смогла компенсировать потерю контейнерных перевозок через южные порты страны.
Однако благодаря значительным запасам сырья, полуфабрикатов и готовой продукции иранские производители смогли продолжить снабжение покупателей — по крайней мере тех, кто был способен платить.
Компании продолжали повышать цены, защищая свою прибыльность и перекладывая растущие производственные издержки на потребителей.
По мере продолжения войны рост цен начал приводить к разрушению спроса. Иранские домохозяйства, уже истощенные многолетней устойчивой инфляцией, стали потреблять меньше. Совершая покупки, они все чаще прибегали к потребительскому кредитованию, включая новые схемы «купи сейчас — плати потом», а также неформальные займы.
Даже в такой жизненно важной категории, как продукты питания, иранские ретейлеры сообщали о сокращении физических объемов продаж.
Резкое падение потребления домохозяйств — очевидное свидетельство ухудшения благосостояния населения Ирана. Именно поэтому иранские чиновники были вынуждены публично признать трудности, с которыми сталкиваются обычные граждане.
Тем не менее правительство до сих пор не предприняло серьезных шагов для сдерживания роста цен.
Власти не только не ввели контроль над ценами — меру, которая четыре десятилетия назад позволила успешно смягчить экономические последствия ирано-иракской войны, — но и обсуждают отмену денежных выплат и энергетических субсидий для значительной части населения.
В этом смысле разрушение спроса фактически стало своеобразной формой нормирования, позволяющей политической и экономической элите Ирана системно перекладывать издержки войны и санкций на обычных граждан.
Несмотря на серьезное давление на государственные финансы, власти приняли инфляцию как неизбежное зло, необходимое для сохранения собственных расходов.
При месячной инфляции ниже 10% Иран все еще далек от гиперинфляции — обычно под ней понимается рост цен более чем на 50% в месяц, — которая сделала бы нынешнюю стратегию правительства нежизнеспособной.
Тем временем снижение экономической активности создало определенный запас прочности для реального сектора.
С финансовой точки зрения иранская экономика находится в худшем положении, чем в начале войны. Но с функциональной точки зрения объем товарно-материальных запасов остается примерно на уровне декабря 2025 года, а спрос и предложение могут найти новое равновесие при более низком общем уровне экономической активности.
Главной уязвимостью Ирана перед санкциями и блокадой остается постоянная потребность в импорте. За первые пять месяцев текущего иранского календарного года, начавшегося в марте, его объем составил $17 млрд.
Это означает, что к концу года импорт, вероятно, достигнет примерно $40 млрд — значительно меньше $58 млрд годом ранее и $72 млрд двумя годами ранее.
Сокращение спроса на импорт, вызванное инфляцией и девальвацией валюты, само по себе свидетельствует об углублении экономического кризиса. Однако в краткосрочной перспективе оно поможет иранским властям отсрочить более масштабный экономический крах — возможно, на несколько лет.
Когда на своей августовской пресс-конференции Бессент использовал образ «экономического дня Д», он не учел, кто именно находится по другую сторону задуманного им наступления.
Как бы парадоксально это ни звучало, способность иранских властей перекладывать издержки санкций и войны на обычных граждан представляет собой своеобразную форму мобилизации военного времени. Обычные иранцы, возможно, вовсе не хотят участвовать в такой «мобилизации», но выбора у них нет.
В недавней публикации в социальных сетях Трамп спросил: «Когда иранский народ наконец восстанет и начнет бороться?»
Но даже если обычные иранцы вновь выйдут на улицы, протестуя против финансового давления, которому они подвергаются, им снова придется столкнуться с жестокими репрессиями Исламской Республики.
Располагая многочисленными инструментами подавления, многие представители иранского руководства убеждены, что население можно заставить терпеть еще большие лишения — особенно если это необходимо для военного противостояния с Соединенными Штатами.
Таким образом, чтобы одержать победу в экономической войне, администрации Трампа придется перекрыть кислород 25 млн иранских домохозяйств и более чем миллиону предприятий.
Но даже если отдельные части иранской экономики начнут задыхаться, для элиты страны кислорода по-прежнему будет достаточно.
