Иногда одна, на первый взгляд, случайно брошенная фраза способна сказать о политике гораздо больше, чем десятки официальных заявлений. Глава МИД России Сергей Лавров неожиданно подробно описал один из пробелов в арсенале российской внешней политики. Оказывается, Москва умеет собирать разведывательную информацию, располагает богатым опытом диверсионной работы, умеет отстаивать свои интересы, а вот с организацией государственных переворотов пока не сложилось.
«А вот устройство госпереворотов? Не научились», — признался Лавров, комментируя эффективность российской «мягкой силы» применительно к Армении.
Забавно, но, объясняя, что Россия не умеет устраивать госперевороты, Лавров сам сделал эту тему частью разговора. Получилось несколько неожиданное признание: вроде бы отрицал, а предмет для размышлений подсказал сам.
Получилась эдакая необычная характеристика российской внешнеполитической школы за последнее время. Особенно любопытно, что это признание прозвучало именно на фоне российско-армянских отношений, которые в последние годы все больше напоминают историю о том, как бывшие союзники обнаружили, что пользуются совершенно разными инструкциями по эксплуатации друг друга.
Если копнуть глубже, то проблема, о которой говорит Лавров, на самом деле гораздо интереснее самой шутки про госперевороты.
Российская политика в отношении Армении долго опиралась не только на дипломатические отношения, но и на целую систему экономических, энергетических, инфраструктурных и военно-политических связей. Армения остается членом ЕАЭС, а российский бизнес и государственные структуры присутствуют в ключевых секторах армянской экономики. Однако сегодня эта система уже не гарантирует Москве того политического влияния, которое она, судя по всему, хотела бы получать взамен. Кремль говорит: мы дали Армении ЕАЭС, дешевые энергоносители, инвестиции, инфраструктуру и огромный рынок. Ереван же отвечает: спасибо, но теперь мы хотим одновременно расширять связи с Европейским союзом и пересматривать российское присутствие в стратегических сферах. Иными словами, Москва предлагает пакет «экономика плюс политическая благодарность», а Ереван, изучив договор, решил воспользоваться только первой частью предложения.
И этот процесс со стороны Еревана уже перешел из теории в практическое измерение. В марте 2025 года парламент Армении одобрил закон о начале процесса вступления страны в ЕС, а в июне 2026 года состоялись парламентские выборы, по результатам которых партия Никола Пашиняна «Гражданский договор» получила 64 из 105 мандатов.
Если исходить из того, что российская «мягкая сила» должна была обеспечивать Москве устойчивое политическое влияние, то армянский пример демонстрирует довольно парадоксальный результат, при котором экономические связи по-прежнему сохраняются, тогда как политический курс Еревана постепенно смещается в другую сторону. Получается почти идеальная схема мастерского пользования, при которой Москва продолжает платить за абонемент, а Ереван тем временем меняет канал.
Причем пользоваться российскими преимуществами и одновременно объяснять России, что ее политическое влияние больше не приветствуется, — это, надо признать, довольно эффективная форма внешней политики. По крайней мере, с точки зрения того, кто получает преимущества.
Лавров отдельно напомнил о преимуществах ЕАЭС и заявил, что Армения получает российские энергоносители по ценам в три-четыре раза ниже европейских. Скажем, аргумент действительно весомый, по крайней мере, если исходить из российской логики, которая диктует Еревану выбор внешнеполитической ориентации исключительно по принципу «где дешевле газ». Но ведь экономическая выгода и политическая лояльность — далеко не одно и то же. В этом и заключается фундаментальная проблема российской «мягкой силы». Можно дать партнеру дешевый газ, но нельзя приложить к счету обязательную политическую привязанность. Видимо, именно этот пункт мелким шрифтом где-то потерялся.
Скажем больше: статистика показывает, что экономическая зависимость Армении от России постепенно сокращается. По данным армянской стороны, за первые пять месяцев 2026 года товарооборот России и Армении сократился на 21,5% — с $2,763 млрд до $2,196 млрд, а доля России во внешней торговле Армении снизилась с 35,1% до 28%. Совокупная доля стран ЕАЭС также уменьшилась — с 36,7% до 29,8%.
В условиях, когда страна получает экономические преимущества от одного партнера, но все равно стремится расширять отношения с другими, может быть, проблема не в цене на газ?
В этой истории есть еще и спор вокруг Южно-Кавказской железной дороги, которой управляет российская сторона. Концессионный договор был заключен в 2008 году на 30 лет с возможностью продления. По данным самой ЮКЖД, за 2008–2021 годы в инфраструктуру было инвестировано порядка $376 млн. Москва сейчас подчеркивает именно эту сторону вопроса: мол, компания РФ инвестировала в инфраструктуру, выполняла обязательства и потому не собирается просто взять и отдать концессию. Армения же вложения получила, а теперь просит Россию сойти с поезда на ближайшей станции.
Армения в целом смотрит на ситуацию несколько иначе. Никол Пашинян заявил, что российский контроль над железной дорогой препятствует ее полноценной интеграции в международную транспортную сеть, и допустил передачу концессионных прав другой компании или обращение в арбитраж. При этом премьер подчеркивал, что хотел бы решить вопрос без «острых решений». Неплохой способ сказать партнеру: «Спасибо за инфраструктуру, дальше мы сами». И это, пожалуй, гораздо серьезнее любой истории про госперевороты.
Реальная проблема для Москвы заключается в том, что армянские власти постепенно пытаются переписать саму архитектуру зависимости от России, причем делают это не обязательно через резкий разрыв, а через постепенное перераспределение экономических и инфраструктурных связей. И здесь Москве приходится столкнуться с крайне неприятной разновидностью геополитики, когда союзник не хлопает дверью, не рвет отношения и даже продолжает пользоваться прежними выгодами, а просто постепенно перестает нуждаться в вашем одобрении.
При таком раскладе слова Лаврова становятся особенно ироничными. Допустим, Россия действительно не занимается организацией госпереворотов. Тогда возникает вполне логичный вопрос: а зачем вообще об этом говорить именно сейчас? Впрочем, Лаврову за эту откровенность можно даже поставить отдельную оценку. По крайней мере, теперь общественность знает, какой предмет российская внешнеполитическая школа считает для себя неосвоенным. Осталось выяснить, предусмотрена ли пересдача.
Переворот — это событие, а влияние — система. Можно условно добиться смены правительства, но гораздо сложнее сделать так, чтобы следующее правительство продолжало считать прежнюю внешнеполитическую ориентацию единственно возможной. Можно контролировать железную дорогу, но гораздо сложнее сделать так, чтобы партнер сам считал российское управление этой железной дорогой выгодным.
Кроме того, можно предложить дешевые энергоносители, но нельзя гарантировать, что вместе с ними государство автоматически купит еще и российскую внешнюю политику. Именно здесь российская «мягкая сила» сталкивается с жесткой реальностью. Мягко предложить можно что угодно, а вот заставить считать это предложение политическим счастьем — уже гораздо сложнее.
Лавров не упустил возможности обвинить Евросоюз во вмешательстве в избирательные процессы в Армении и Молдове. ЕС же объясняет свое присутствие поддержкой демократических институтов, устойчивости и избирательных процессов. По логике Лаврова, если Европа помогает Армении, то это вмешательство.
В целом в политике вообще многое зависит от того, с какой стороны смотреть на один и тот же грант, советника или делегацию: если деньги и эксперты приезжают к вам — это помощь международных партнеров, если они приезжают к вашему соседу — это уже вмешательство во внутренние дела. А если после этого сосед еще и начинает прислушиваться к чужим советам, ситуация для вас окончательно перестает быть «демократическим обменом опытом» и превращается в геополитическую катастрофу.
Что касается Еревана, то он пытается получить выгоду от обеих сторон, не соглашаясь полностью принадлежать ни одной. И, пожалуй, именно это сегодня раздражает Москву больше всего.
Возможно, поэтому заявление Лаврова о том, что Россия «не научилась» устраивать госперевороты, стоит воспринимать не буквально, а как своеобразную защитную реакцию. И тут уже дешевый газ и инвестиции в железную дорогу не срабатывают. При всем при этом разглагольствования на тему «многолетних союзнических отношений» выглядят особенно комично, поскольку у российской «мягкой силы» действительно возникают определенные проблемы.
Похоже, что срок годности некоторых аргументов оказался короче, чем срок действия отдельных российских концессионных соглашений. Хотя бы потому, что «мягкая сила» по определению работает тогда, когда ее не приходится постоянно объяснять.
Ну что ж. Если, как говорит Лавров, внешняя политика РФ пока не аттестована по предмету «госперевороты», то остается только порадоваться за академическую честность российского МИДа.
Главное теперь — не перепутать отсутствие навыка с отсутствием необходимости. А то ведь можно так долго доказывать, что вы не умеете сдавать этот предмет, а читатель невольно начнет интересоваться вашей учебной программой.
А мы дождемся следующего отчета. Возможно, через несколько лет российская дипломатия сообщит, удалось ли закрыть этот пробел в образовании. Впрочем, главное, чтобы к следующей сессии Ереван еще оставался в аудитории.
