Последние четыре года российская власть решала одну из самых сложных для себя задач: вести большую и затяжную войну, одновременно стараясь не дать большинству населения почувствовать себя ее непосредственным участником. Именно поэтому после крайне болезненного опыта осени 2022 года Кремль фактически отказался от масштабной принудительной мобилизации и сделал ставку на деньги.
Модель оказалась на удивление жизнеспособной. Высокие выплаты контрактникам, региональные бонусы, набор заключенных, давление на социально уязвимые группы позволили пополнять армию, не закрывая границы и не переводя всю страну на полноценные военные рельсы. После объявления частичной мобилизации в 2022 году в войска были направлены порядка 300–350 тысяч человек, а из России, согласно разным оценкам, уехали около миллиона граждан. Этот опыт продемонстрировал Кремлю цену прямого вторжения государства в частную жизнь тех россиян, которые до этого предпочитали наблюдать за войной по телевизору.
Последующие годы Кремль покупал общественное спокойствие буквально за деньги.
Контрактникам предложили доходы, которые многократно превосходили зарплаты в бедных российских регионах, губернаторы начали соревноваться размерами единовременных выплат, а война для определенной части общества превратилась из государственного призыва в крайне опасную, но высокооплачиваемую работу. За счет этой системы армейские ряды пополнили более миллиона человек.
Однако именно сейчас эта модель начинает подходить к своему естественному пределу.
Причина прежде всего экономическая. В 2022 году ежемесячные выплаты военнослужащему в размере около 195 тысяч рублей (около $2,27 тыс.) примерно втрое превосходили среднюю зарплату по стране. К 2026 году денежное довольствие увеличилось лишь незначительно — примерно до 200–210 тысяч рублей (около $2,33–2,44 тыс.), тогда как средняя зарплата выросла до 109 тысяч рублей (около $1,27 тыс.). Иными словами, финансовая премия за риск погибнуть на фронте резко сократилась.
Это принципиально меняет рынок военного найма.
Человек без стабильной работы, серьезных доходов и социальных перспектив действительно может рассматривать несколько миллионов рублей как возможность резко изменить положение семьи. Но чем ближе потенциальный контрактник к среднему классу — пусть даже российскому региональному среднему классу, — тем меньше вероятность, что его удастся заинтересовать двумя месячными зарплатами вместо одной в обмен на многолетнюю службу с совершенно непредсказуемым исходом.
К этому добавляется еще одна проблема: война перестала выглядеть временной.
В первые месяцы конфликта человек, подписывавший контракт, теоретически мог рассчитывать на сравнительно короткую кампанию. Сегодня Россия находится уже на пятом году войны. Люди видят военнослужащих, которые не возвращаются домой годами, многочисленные сообщения о потерях, ранениях и жесткой армейской дисциплине. Поэтому одной лишь суммой подъемных убедить следующую волну добровольцев становится значительно сложнее.
И вот здесь возникает главный вопрос российской осени: что делать дальше?
Наиболее очевидный ответ — новая мобилизация. Но именно он одновременно является для Кремля и самым опасным.
Мобилизация 2022 года происходила в совершенно другой психологической ситуации. Война продолжалась несколько месяцев, фронт был подвижным, а российская пропаганда могла создавать ощущение, что достаточно еще одного усилия — и ситуация будет переломлена. Сейчас объяснить миллионам людей необходимость отправляться на фронт намного сложнее. Чем дольше длится война, тем неизбежнее вопрос не «сколько еще нужно солдат?», а «почему предыдущих оказалось недостаточно?».
Кроме того, новая мобилизация уже не будет дешевой.
В 2022 году российские власти первоначально вовсе не предполагали платить мобилизованным нынешние суммы. Существенное увеличение выплат произошло уже после объявления мобилизации и последовавшего общественного недовольства. Сейчас отправить мобилизованного на фронт за условные $465–580 практически невозможно: государству придется платить ему примерно столько же, сколько контрактнику.
Получается парадокс. Главное преимущество мобилизации — возможность получить людей административным способом, а не покупать их на рынке труда. Но современная российская система уже фактически лишилась этого экономического преимущества.
Еще сложнее политическая сторона вопроса.
Полноценная мобилизация при открытых границах создает риск нового массового отъезда. Закрытие границ, введение военного положения или жесткие ограничения на перемещение означали бы уже качественно другой этап войны — момент, когда государство окончательно признает, что речь идет не об ограниченной военной операции, которую общество может игнорировать, а о конфликте, требующем непосредственных жертв от миллионов граждан.
Именно поэтому наиболее вероятной альтернативой становится не новая сентябрьская мобилизация образца 2022 года, а постепенно расширяющаяся скрытая мобилизационная система.
Нормативная база для привлечения резервистов уже подготовлена. В регионах усиливается давление на потенциальных контрактников. Используются административные и уголовно-правовые механизмы, социальная реклама, повышенные региональные выплаты и максимально широкие требования к состоянию здоровья кандидатов.
Такой сценарий намного удобнее Кремлю. Вместо одного политически взрывоопасного указа можно получать десятки тысяч человек ежемесячно десятками различных способов. Формально массовой мобилизации нет, но фактически государство постоянно расширяет воронку военного набора.
При необходимости эту модель можно сделать еще дороже.
Интересная деталь: значительная доля расходов на военнослужащих приходится не непосредственно на зарплаты, а на выплаты семьям погибших. Теоретически перераспределение этих денег в пользу ежемесячного денежного довольствия могло бы резко повысить привлекательность контракта без пропорционального увеличения общего бюджета. Речь потенциально могла бы идти о повышении текущих выплат до $5,8–7 тыс. ежемесячно.
И это показывает важнейшее обстоятельство: у Кремля еще остаются способы покупать людей вместо того, чтобы мобилизовывать их. Но цена каждого следующего солдата будет расти.
Именно на этом фоне иначе выглядит и состоявшийся на этой неделе закрытый визит директора ЦРУ Джона Рэтклиффа в Москву.
По данным The New York Times, Рэтклифф передал российской стороне пессимистическую американскую оценку дальнейших перспектив войны и призвал Москву договариваться до того, как ее военное и экономическое положение станет хуже. Послание было передано главе ФСБ Александру Бортникову. При этом, согласно тем же сведениям, директор ЦРУ не выдвигал прямых угроз.
Сам выбор канала здесь гораздо интереснее дипломатических формулировок.
Американская сторона фактически пытается достучаться до Владимира Путина через систему, которой российский президент профессионально и психологически доверяет гораздо больше классической дипломатии. В Вашингтоне давно существуют сомнения относительно того, получает ли Путин от собственного окружения объективную информацию о положении на фронте и последствиях войны. Поэтому сообщение, доставленное руководителем американской разведки руководителю российской спецслужбы, должно было восприниматься иначе, чем очередной дипломатический сигнал.
Но у Кремля есть собственная логика. Москва заинтересована не столько в немедленном соглашении, сколько в повышении цены возможного соглашения. Отсюда постоянное соседство переговорных сигналов с разговорами об эскалации, угрозах странам НАТО и ядерной риторикой.
Ядерный фактор в этом смысле является прежде всего инструментом политической коммуникации. Угроза применения ядерного оружия автоматически повышает ставки любой дискуссии вокруг Украины и заставляет западные столицы рассматривать даже сохранение статус-кво как потенциально приемлемый результат. Не стоит забывать, что разговоры о ядерной эскалации сопровождают войну практически с самого ее начала.
Поэтому главная борьба сейчас идет даже не только за территорию.
Она идет за представление о времени.
Вашингтон пытается убедить Москву, что продолжение войны постепенно ухудшает российскую переговорную позицию. Кремль, напротив, стремится доказать, что время работает на него: Запад устанет, политические циклы изменятся, Украина столкнется с проблемами ресурсов, а угроза дальнейшей эскалации заставит США согласиться на компромисс.
Отсюда и стремление Путина избегать радикальных решений внутри самой России.
Массовая мобилизация стала бы признанием того, что нынешней армии недостаточно. Полноценное военное положение — признанием того, что война пришла непосредственно в российское общество. Резкое увеличение выплат контрактникам — признанием того, что существующая цена человеческого риска больше не работает.
Кремлю выгоднее растягивать момент этого признания.
Поэтому главный сценарий ближайшего периода — вероятно, не внезапная всеобщая мобилизация, а дальнейшее расширение серой зоны между мирной жизнью и мобилизационной экономикой. Больше денег за контракт. Больше давления на резервистов. Больше административных методов набора. Больше попыток переложить кадровые проблемы армии на регионы. И одновременно — больше внешнеполитической эскалационной риторики, призванной убедить противника, что затягивание войны опаснее компромисса.
В этом и заключается нынешняя проблема Кремля.
Созданная после 2022 года система позволила России продолжать войну, не превращая ее в личную войну каждого россиянина. Но чем дольше продолжается конфликт, тем дороже становится поддержание этой иллюзии.
Вопрос уже не только в том, объявит Путин новую мобилизацию или нет. Гораздо важнее другое: сколько еще времени российское государство сможет покупать у собственного общества право воевать, не требуя от всего общества отправляться на войну.
