Демонстративные дипломатические инициативы Евросоюза в регионе Южного Кавказа в последнее время все больше напоминают не стратегию, а жанр политического флешмоба, который сопровождается громкими заявлениями, красивыми документами и весьма призрачной практической перспективой. Очередной пример тому EU–Armenia Connectivity Partnership (Партнерство по связанности между ЕС и Арменией), где все звучит масштабно: транспорт, энергетика, визовая либерализация, интеграция и прочие заманчивые словесные конструкции. Но если внимательнее присмотреться к деталям, возникает ощущение, что перед нами не дорожная карта, а презентация из серии «давайте создадим видимость процесса».
Начнем, пожалуй, с транспорта. В документах ЕС говорится о развитии транспортной связанности, инфраструктурной интеграции, подключении к региональным и международным маршрутам. Звучит убедительно до тех пор, пока не задаешь простой, почти бытовой вопрос: а с кем именно Армения собирается выстраивать эти транспортные коридоры?
С Азербайджаном границы закрыты. С Турцией — тоже. Остаются Иран и Грузия. Получается, что «европейская транспортная интеграция» в реальности упирается в географическую логику, которую невозможно обойти ни грантами, ни декларациями, ни резолюциями. Можно, конечно, строить красивые схемы на бумаге, рисовать коридоры и узлы, но физика региона от этого не меняется.
Это транспортная стратегия или попытка нарисовать дорогу там, где по факту только тупик? ЕС говорит о связанности, но с кем и куда? В Иран? Через Грузию — к Черному морю? Или все же речь о внутренних маршрутах в пределах страны, старательно упакованных в язык «региональной интеграции»?
Дальше — энергетика. В материалах ЕС подчеркивается сотрудничество в энергетической сфере, зеленая трансформация, модернизация сетей. Тут тоже все это звучит как в стандартном европейском наборе. Но и в этом случае реальность куда менее презентабельна, поскольку у Армении есть действующая Мецаморская АЭС — объект советского наследия, который давно стал предметом дискуссий о безопасности и модернизации. И ключевой момент заключается в том, что данная станция исторически и технологически связана с российским участием в ее обслуживании и эксплуатации.
Что именно ЕС предлагает Армении в энергетике? Построить новую инфраструктуру с нуля? Переподключить систему? Или речь идет о «концептуальной модернизации», то есть о документах, стратегиях и дорожных картах, которые выглядят впечатляюще, но не всегда переходят в бетон, асфальт и мегаватты?
Выглядит так, будто «энергетическая интеграция» в данном случае не имеет ничего общего с реальными мощностями, а просто служит политическим сигналом, который больше адресован внутренней аудитории.
Третий сюжет армяно-европейской буффонады — визовая либерализация. Здесь европейская риторика традиционно звучит особенно оптимистично: мобильность, возможности, обмены, открытые горизонты. Но если вспомнить опыт соседних стран, например, Грузии, картина становится менее привлекательной и более прагматичной.
Формально упрощение визового режима выглядит как шаг навстречу обществу. Фактически же подобные процессы в ЕС часто сопровождаются вполне приземленным эффектом: ростом трудовой миграции. Европе, испытывающей демографическое давление и дефицит рабочей силы, действительно нужны новые источники трудовых ресурсов. И как раз желательно мобильных, молодых и готовых к интеграции в рынок услуг. Поэтому саркастическое прочтение этой инициативы напрашивается само собой, ведь это не столько про «сближение народов», а про вполне прагматичное расширение рынка труда.
Так вот вся эта «грандиозная» программа ЕС по Армении порой до боли напоминает старую сцену из истории про Буратино. Помните каморку папы Карло, где на старом холсте был нарисован котелок? Красиво, аккуратно, даже с намеком на уют… Только вот толку от него ноль: ни суп сварить, ни воду вскипятить. Вот и здесь примерно тот же эффект. На бумаге нарисованы транспортные коридоры, энергетическое сотрудничество, интеграция, визовая либерализация. Все выглядит почти убедительно. Но если подойти поближе, то выясняется, что это не инфраструктура, а лишь ее декоративный аналог.
Можно бесконечно рассуждать о «связанности» и «партнерстве», но если за этим нет ни географии, ни ресурсов, ни открытых границ, то получается тот самый котелок на холсте – вроде, есть, а воспользоваться нельзя.
Так что это было?
И этот Connectivity Partnership — не системная региональная стратегия, а политический жест. И даже он осуществлен на фоне внутренней политической динамики в Армении и приближающихся электоральных процессов. Тут сложно не заметить общий мотив: демонстративная поддержка действующего руководства, политическая легитимация через внешнеполитические декорации и создание образа эдакого «европейского вектора». То есть обычный инструмент внутренней политики.
Но армяно-европейский гениальный замысел вряд ли можно претворить в жизнь, поскольку его сигналы и зарисовки разбиваются о географию, а политические конструкции сталкиваются с реальными линиями границ, инфраструктурой и интересами.
Упрямые реалии, к сожалению участников бутафорской кооперации, указывают на то, что транспорт либо существует, либо нет, энергетика либо генерирует мощность, либо остается на бумаге, а визовая политика либо расширяет возможности, либо превращается в односторонний миграционный тупик.
И в этом контексте вся коннективити-партнершип выглядит как попытка выдать политическую поддержку и декларативную активность за системную трансформацию региона. Проблема этих людей в том, что регион давно уже живет в логике реальных дорог, а не их презентаций бумагомарателей.
