Китай правильно определил главные проблемы своей экономики. Коммунистическая партия признаёт, что страна чрезмерно зависит от инвестиций и экспорта, а хронически слабое потребление населения представляет основную угрозу будущему росту. Руководство также понимает, что эта несбалансированная модель провоцирует торговые конфликты с развитыми и развивающимися странами. Экономисты, в том числе китайские, предупреждают: без масштабных реформ Китай столкнётся с дальнейшим замедлением роста, усилением торговых противоречий и возможной стагнацией доходов населения.
Однако Пекин практически ничего не предпринимает. Власти объявили лишь об ограниченных мерах стимулирования потребления, сохранив прежнюю стратегию, основанную на расширении промышленных инвестиций, прежде всего в передовые технологии и стратегические отрасли.
Существует несколько объяснений такого поведения. Одни предполагают, что Си Цзиньпин не получает достоверной информации либо отдаёт приоритет национальной безопасности и контролю над ключевыми отраслями мировой промышленности. Другие считают, что руководство осознаёт необходимость реформ, но сталкивается с политическими и институциональными ограничениями.
Однако главное объяснение проще: китайские власти убеждены, что выбранная стратегия работает. Они видят растущее положительное сальдо внешней торговли, слабое потребление, замедление роста доходов, низкий спрос на кредиты, безработицу и дефляцию, но интерпретируют эти показатели иначе.
Экономическая политика Китая встроена в систему долгосрочного планирования, призванную не допускать, чтобы краткосрочные трудности отвлекали от стратегических целей. Её фундаментом служит убеждение, что контроль над передовыми технологиями и промышленностью обеспечит новый этап стремительного роста.
По существу, китайская модель сочетает марксистские представления с ошибочной интерпретацией неоклассической теории развития. Пекин считает, что масштабные инвестиции в технологии и физический капитал автоматически повысят производительность и заработную плату. Однако концентрация на промышленности не способна обеспечить рост доходов, если инвестиции оторваны от потребностей рынка и совокупного спроса. Особенно это касается Китая — крупнейшего экспортёра мира, который не может бесконечно поддерживать экономику за счёт внешних поставок.
Китайская концепция фактически отождествляет развитие с накоплением капитала. Предполагается, что расширение сферы услуг, повышение зарплат и потребления естественным образом последуют за укреплением промышленной базы. Поэтому правильной стратегией неизменно считаются дополнительные инвестиции, индустриализация и технологический прогресс.
Государство направляет сбережения населения и прибыль предприятий через государственные банки и инвестиционные механизмы в приоритетные отрасли, а не на развитие услуг или стимулирование потребления. Возникающие дисбалансы, сдерживающие доходы населения и развитие социальной сферы, рассматриваются не как ошибка, а как необходимая дисциплина ради будущего роста.
Отсюда следует принцип активного государственного управления ресурсами вместо преимущественного использования процентных ставок и валютного курса. Рынок допускается как инструмент повышения эффективности и инноваций, но именно власти определяют приоритетные направления инвестирования.
В этой системе экономика рассматривается как огромная сеть взаимосвязанных отраслей. Если в одной из них возникает избыток предложения, государство корректирует инвестиции и производство в смежных секторах, стремясь восстановить баланс. Хотя создание избыточных мощностей не является официальной целью, такая модель практически неизбежно приводит к перепроизводству и снижению прибыльности.
Пекин последовательно придерживается этого подхода. После обрушения рынка недвижимости в 2022 году власти усилили контроль над кредитными потоками, фактически свернули эксперименты по либерализации процентных ставок и финансовых рынков, ужесточили регулирование фондового рынка и промышленного финансирования.
Сегодня специальные механизмы центрального банка направляют дешёвые кредиты на модернизацию производства, а тысячи государственных фондов финансируют компании, соответствующие технологическим приоритетам. Государственные предприятия поддерживают биржевые котировки, регуляторы предоставляют стратегическим компаниям преимущества при выходе на фондовый рынок.
При возникновении избыточных мощностей власти запускают кампании против так называемой «инволюции». Они предусматривают ограничение новых инвестиций, регулирование цен и установление стандартов, затрудняющих выход новых компаний на рынок. Предполагается, что это позволит сократить перепроизводство, пока спрос в смежных отраслях не восстановится.
С точки зрения рыночной экономики такая система выглядит необычно, но внутри китайской модели обладает определённой логикой. Крах недвижимости, на которую в период расцвета приходилось около четверти ВВП, вызвал серьёзные потрясения в производственных цепочках. Адресная поддержка пострадавших отраслей была оправданной.
Кроме того, многочисленные пузыри на фондовом, сырьевом и жилищном рынках за последние 15 лет заставили китайских чиновников осторожно относиться к масштабному денежно-кредитному стимулированию, предпочитая точечные меры.
Понятно и чувство уверенности Пекина. Китайские компании занимают ведущие позиции в автомобилестроении и телекоммуникациях, добиваются успехов в робототехнике, биотехнологиях и других передовых отраслях, несмотря на серьёзные экономические потрясения.
Для поколения руководителей, начинавших карьеру с реформирования неэффективной плановой экономики в 1990-х и 2000-х годах, появление компаний мирового уровня, зачастую частных, служит доказательством правильности выбранного курса. Жалобы зарубежных конкурентов на несправедливую торговлю воспринимаются как недовольство богатых стран, привыкших извлекать монопольную прибыль из технологического превосходства.
Некоторые проявления дефляции власти также считают результатом повышения эффективности: устранения производственных ограничений, экономии на масштабе, строительства современной инфраструктуры, совершенствования логистики и снижения издержек. По их мнению, экономика должна адаптироваться к таким изменениям самостоятельно, без дополнительного стимулирования.
Более того, китайский экспорт демонстрирует устойчивость. Его рост практически не замедлился даже после масштабных пошлин администрации Дональда Трампа и защитных мер Евросоюза в отдельных отраслях, включая электромобили.
Однако фундаментальная проблема остаётся: внутренний спрос систематически отстаёт от предложения. Если китайские потребители не покупают произведённые товары, излишки приходится экспортировать, зачастую по сниженным ценам.
Пекин понимает это противоречие, но уверен, что технологическое лидерство автоматически обеспечит повышение производительности, экономический рост, увеличение зарплат и потребления.
Именно здесь заключается главная ошибка китайской модели — опасное сочетание марксистских представлений и неверно применённой неоклассической теории роста. Государственное вмешательство может снижать совокупную производительность, а зарплаты способны оставаться неизменными даже при успешном развитии высокотехнологичных отраслей.
В эффективно функционирующей рыночной экономике капитал и технологии действительно повышают производительность. Но эта связь нарушается, когда распределение ресурсов определяется политическими решениями, не учитывающими реальную окупаемость инвестиций.
Сам по себе контроль над передовыми отраслями не гарантирует экономического роста: их доля в общей экономике слишком мала. Технологии приносят пользу, когда широко внедряются в производство, сокращая издержки и увеличивая выпуск продукции.
Например, успех производителя промышленных роботов ещё не означает повышения эффективности экономики. Реальная выгода возникает, когда предприятия используют роботов для снижения затрат, в том числе заменяя работников, и увеличения производства. Если экономический эффект не превышает стоимости внедрения, даже с учётом субсидий, совокупный результат оказывается отрицательным.
Технологическое развитие также требует «созидательного разрушения» — процесса, которому китайская промышленная политика нередко препятствует. Когда инвестиционные решения принимают чиновники, а не предприятия, ориентирующиеся на рыночные сигналы, государство предполагает, что лучше рынка знает не только перспективные технологии, но и способы их коммерческого применения.
Государственный контроль привёл к определённому окостенению китайских рынков. Сокращение числа банкротств ограничивает конкуренцию и распространение инноваций. Кроме того, стремление к технологической самодостаточности предполагает дублирующие инвестиции, укрепляющие промышленную базу, но не обязательно повышающие эффективность.
Хотя государственная поддержка способствовала появлению успешных компаний и современных предприятий, она породила огромные потери, редко попадающие в заголовки новостей.
Эффективность необходимо оценивать с учётом всех субсидий, проблемных кредитов, недополученной прибыли и косвенной поддержки. В действительности общие результаты промышленной политики значительно скромнее, чем предполагают её наиболее успешные примеры.
Международные достижения BYD, CATL и Li Auto скрывают десятки обанкротившихся производителей электромобилей и аккумуляторов, оставивших невозвратные кредиты и неокупившиеся государственные вложения.
По оценкам Международного валютного фонда, расходы Китая на промышленную политику могут достигать 4% ВВП. При этом совокупная отдача от этих инвестиций далеко не обязательно положительна и может оказаться глубоко отрицательной.
Пекин также рассчитывает, что сверхэффективное производство обеспечит повышение заработной платы и последующий рост потребления. В конкурентной экономике производительность действительно способствует увеличению реальных доходов. Однако если внедрение трудосберегающих технологий обусловлено государственной политикой, а не экономической целесообразностью, зарплаты могут снижаться даже при повышении эффективности предприятий.
Для роста доходов необходимо важнейшее промежуточное условие — занятость. Между тем создание рабочих мест не является приоритетом китайской капиталоёмкой промышленной стратегии.
Благодаря государственной поддержке Китай, оставаясь страной со средним уровнем доходов, стал мировым лидером в создании «тёмных фабрик» — полностью автоматизированных предприятий, которым не требуется даже освещение для работников. Они увеличивают производство, но если спрос на рабочую силу в экономике не растёт, вся модель начинает давать сбой.
Наиболее опасным последствием этой стратегии остаётся укоренившаяся дефляция. Постоянное расширение производства при слабом потреблении привело к тому, что за последнее десятилетие индекс цен производителей снижался дольше, чем рос.
Это значительно более серьёзная угроза, чем обычные отраслевые дисбалансы. Дефляция сокращает спрос на кредиты, ослабляет инвестиционные стимулы, подрывает занятость, ожидания роста зарплат и потребительскую уверенность. В результате внутренний спрос падает во всей экономике.
Кроме того, снижение цен уменьшает бюджетные поступления и усиливает давление на финансовые учреждения, ограничивая возможности государства. Через удешевление экспорта и снижение реального валютного курса китайская дефляция распространяется на мировую экономику, обостряя торговые противоречия.
Промедление в борьбе с дефляцией сопряжено с огромными рисками. Однако Пекин вряд ли изменит курс, пока убеждён, что нынешняя стратегия в долгосрочной перспективе обеспечит рост производительности и восстановление спроса.
Некоторые аналитики предполагают, что безработица и торговые конфликты заставят руководство пересмотреть подходы. Однако реакция властей свидетельствует об обратном.
Несмотря на значительные масштабы безработицы, неполной занятости и низких доходов, Пекин ограничился скромными субсидиями домохозяйствам и постепенным увеличением расходов на социальные услуги. Торговые конфликты власти рассматривают преимущественно как дипломатические проблемы, используя угрозы и переговоры для сохранения экспортных рынков.
На первый взгляд это выглядит парадоксально. Государство, провозгласившее самодостаточность стратегическим приоритетом, всё сильнее зависит от зарубежного спроса, который практически не контролирует. А руководство, уделяющее исключительное внимание социальной стабильности, недостаточно стимулирует занятость и зарплаты.
Однако с точки зрения Пекина страна переживает неизбежный переход к модели роста, основанной на технологическом лидерстве. Этот этап может быть болезненным, но воспринимается как необходимый.
Уверенность властей означает, что могут пройти годы, прежде чем тревожные сигналы заставят их пересмотреть стратегию. Тем временем дефляция и торговые противоречия продолжат усиливаться.
Слабая прибыльность предприятий уже подрывает бюджетные доходы Китая, которые в номинальном выражении практически не растут с 2019 года. Дефляция и долговая нагрузка также ослабляют финансовую систему, создавая необходимость масштабного списания проблемных активов и докапитализации банков за счёт бюджета.
Всего два месяца назад власти выделили 54 млрд долларов на докапитализацию банков, однако это практически не повлияло на кредитование.
Идеологическая приверженность Пекина промышленно-технологической модели формирует опасный замкнутый круг: слабое потребление, замедление роста доходов и усиление торговых конфликтов. В ответ государство расширяет вмешательство в экономику, ещё сильнее ослабляя рыночные механизмы и самостоятельность частного сектора.
Если нынешняя тенденция сохранится, к моменту, когда руководство наконец признает необходимость смены курса, у Китая может уже не остаться достаточных бюджетных и финансовых ресурсов для перехода к более сбалансированной, устойчивой и диверсифицированной модели экономического роста.
