Опубликованная незадолго до Карибского кризиса 1962 года книга «Deterrence, Arms Control, and Disarmament: Toward a Synthesis in National Security Policy» («Сдерживание, контроль над вооружениями и разоружение: к синтезу в политике национальной безопасности») отнюдь не отличалась оптимизмом. «Я боюсь и настроен пессимистично», — заключал ее автор Дж. Дэвид Сингер, анализируя «безумную и унизительную» ядерную логику, от которой зависело выживание человечества. Об этом пишет Financial Times.
И все же, несмотря на вполне обоснованный пессимизм Сингера, его книга сохранила неожиданное значение — как своего рода маяк оптимизма. Именно ее считают наиболее вероятным источником термина, который впоследствии стал олицетворением надежды, устремленности к лучшему и почти наркотической привлекательности позитивного взгляда на вещи. В сноске на странице 109 содержится, как считается, самое раннее печатное упоминание выражения «win-win» — ситуации, в которой выигрывают обе стороны.
Кто — если не брать в расчет спорт — не любит беспроигрышные решения? В теории почти все. Но нынешние времена чрезвычайно далеки от теории.
Настолько далеки, что после долгой, насыщенной и весьма продуктивной карьеры понятия «win-win» — которым описывали результаты саммитов, соглашений о свободной торговле, совместных предприятий, сделок по слияниям и поглощениям, партийных программ и пресс-релизов практически на любую тему — окружающая реальность изменилась.
Возможно, настало время признать: концепция «win-win» нуждается в перезагрузке для эпохи, которая все агрессивнее мыслит категориями игры с нулевой суммой.
Сам термин давно выполняет гораздо более широкую функцию, чем предполагалось изначально. Сингер использовал «win-win» в сугубо механическом смысле — для обозначения одного из четырех возможных, хотя с учетом человеческой природы и менее вероятных, исходов классического мысленного эксперимента «дилемма заключенного».
Однако с годами выражение расцвело и превратилось в удобный словесный барометр постхолодновоенного мирового порядка — глобализации, либерализации рынков и других масштабных тенденций, основанных на убеждении, что другая сторона тоже будет действовать рационально. В результате концепция «win-win» стала бесконечно привлекательной для бизнеса и правительств по всему миру.
Дипломаты в отставке вспоминают, как в 1999 году китайские чиновники, когда КНР только начинала переговоры о вступлении во Всемирную торговую организацию, с недоумением пытались даже осмыслить и перевести понятие «win-win». Уже к середине следующего десятилетия оно стало повсеместно использоваться в риторике Коммунистической партии Китая.
Поэтому, когда в 2006 году выражение «win-win» наконец попало в Оксфордский словарь английского языка — в одной партии с nanobot, anoraky и yada yada, — это выглядело абсолютно созвучно эпохе. Это было время, когда структурные препятствия для мышления в духе взаимной выгоды, казалось, постепенно исчезали: еще до социальных сетей, до глобального финансового кризиса, до Дональда Трампа и до искусственного интеллекта.
Следует отдать должное человеческой стойкости и оптимизму: концепция «win-win» сохранилась и как цель, и как своего рода успокоительное средство, даже несмотря на то, что ее практическое применение с каждым годом требовало все большей готовности закрывать глаза на реальность.
Средние державы, такие как Япония, которые процветали в рамках послевоенного мирового порядка и больше других рискуют потерять от его разрушения, по-прежнему охотно пьют из чаши «win-win». Однако это уже начинает напоминать настоящее опьянение, когда Вашингтон добивается от Токио обязательства инвестировать $550 млрд ради снижения американских тарифов, а Япония соглашается называть это взаимовыгодным результатом.
В минувшие выходные пустота этой формулы стала особенно очевидной. Джаред Кушнер, говоря о переговорах США с Россией по Украине, заявил, что американская сторона стремится к достижению «взаимовыгодного результата».
Однако нет никаких оснований полагать, что Владимир Путин стремится к такому исходу. Более того, Кушнер представлял президента, который регулярно и весьма показательно описывает мир через категории победителей и проигравших, несправедливости и дисбаланса.
В «дилемме заключенного» исход «win-win» зависит от того, верит ли каждая из сторон в то, что другая всегда будет действовать рационально. Стратегическая ставка Трампа на непредсказуемость означает, что ни один его партнер по переговорам не может исходить из предположения о рациональности действий Соединенных Штатов.
Разумеется, у концепции «win-win» всегда были свои недостатки. Ее категоричность позволяет слишком часто представлять как идеально сбалансированную ситуацию, которая на самом деле может быть чрезвычайно выгодна одной стороне и лишь приемлема для другой. В недобросовестных руках формула «win-win» способна маскировать принуждение или провал.
Есть и более фундаментальная проблема. Столь любимая в официальных коммюнике и торговых соглашениях концепция взаимной выгоды формировалась в относительно более простую эпоху существования одной сверхдержавы. Подъем Китая меняет эту реальность в глобальном масштабе.
Однако за последние несколько лет использовать концепцию «win-win» стало еще сложнее. Монополии по самой своей природе не создаются для поиска или обеспечения взаимовыгодных решений. А колоссальные финансовые масштабы и влияние, которыми сегодня располагают крупнейшие технологические корпорации, ясно показывают: стремление к монополии оказалось куда более успешной стратегической целью, чем стремление к взаимной выгоде.
Именно здесь возникает главная ловушка: окончательно отказаться от надежды на «win-win» — возможно, продолжая цинично отдавать этой идее дань на словах — и принять игру с нулевой суммой в качестве нового правила в момент перехода от старого мирового порядка к новому.
Такой подход лишь продлит период, в течение которого подлинный «win-win» действительно останется недостижимым.
Сценарий «победа одного — поражение другого» может быть по-настоящему ужасен. Но, как пугающе ясно показывает книга Сингера, вариант, при котором проигрывают все, неизмеримо хуже.
