Президент Украины Владимир Зеленский после переговоров со Стивом Уиткоффом и Джаредом Кушнером дал понять, что быстрого завершения войны пока не ожидает. Переговоры он назвал «чрезвычайно содержательными», а присутствие американских представителей в Киеве, пошутив, оценил как фактор, который «сработал лучше систем ПВО Patriot». Сам Уиткофф заявил, что американская сторона добилась продвижения в Москве и привезла в Киев «новые идеи», а Кушнер выступил за возвращение к трехстороннему формату Россия—Украина—США.
Эти заявления сами по себе создают впечатление ускорения дипломатического процесса. Но за риторикой стоит вполне конкретная последовательность действий: визиты спецпредставителей президента США в Москву и Киев, обсуждение «новых идей» и параллельные консультации с европейскими союзниками. Все это указывает на попытку Вашингтона вывести стороны хотя бы на промежуточные договоренности. Однако проблема в том, что дипломатическая динамика заметно опережает реальные шансы на устойчивое прекращение войны — и разрыв между этими двумя величинами стоит рассмотреть подробнее.
Корень расхождения — не в тактике переговоров, а в том, что Москва и Киев по-разному видят сам итог конфликта. Для каждой стороны серьезные территориальные или политические уступки будут восприняты внутри страны как поражение, а значит, пространство для компромисса остается крайне узким уже на уровне базовых позиций.
Конкретнее это выражается так: Россия исходит из того, что территории, объявленные ею присоединенными после «референдумов» 2022 года, должны рассматриваться как часть Российской Федерации, и требует передачи под свой контроль тех частей Донбасса, которые российские войска пока не занимают. Для Киева принятие подобных условий означало бы официальное признание потери территорий — шаг, который украинское руководство и народ считают неприемлемым.
К этому базовому разногласию добавляется еще один слой неопределенности. В западных СМИ и аналитических докладах обсуждаются более широкие возможные цели России на юге Украины — потенциальное давление на одесском направлении, ограничение украинского доступа к Черному морю, гипотетическое создание сухопутного коридора к самопровозглашенному Приднестровью. Даже если эти сценарии не оформлены как официальное переговорное требование Москвы, сам факт их присутствия в дискуссии усиливает недоверие Киева к любым будущим соглашениям.
Из этой конфигурации интересов вытекает наиболее вероятный сценарий: не полноценный мирный договор, а набор более ограниченных мер — локальные прекращения огня, договоренности по отдельным участкам фронта, обмены, гуманитарные механизмы или временное снижение интенсивности ударов.
Но и этот сценарий уязвим сам по себе. Опыт предыдущих лет показывает: прекращение огня без политического урегулирования легко превращается в оперативную паузу, а не в шаг к миру. Пока сохраняются фундаментальные причины конфликта и территориальные разногласия, каждая сторона может использовать передышку для перегруппировки и подготовки к следующему этапу боевых действий.
В этом и заключается главный предел американского посредничества. Вашингтон способен повысить цену отказа от переговоров, предложить сторонам гарантии, экономические стимулы или политические механизмы, но устранить фундаментальное противоречие США не в силах: Россия стремится закрепить территориальные результаты войны, тогда как Украина — не допустить их международного признания.
Отсюда следует и более широкий вывод: нынешние контакты — это не финальная стадия мирного процесса, а борьба за формат будущих переговоров. США пытаются выстроить конструкцию, которая позволит хотя бы остановить дальнейшую эскалацию конфликта. Но пока Москва и Киев не пересмотрят свои базовые требования, дипломатия способна замедлять войну, управлять рисками и создавать временные паузы, но не более того.
Словом, прорыва в ближайшей перспективе ждать не стоит: пока остается открытым фундаментальный вопрос — чья версия итогов войны возьмет верх, — любые дипломатические маневры будут лишь передвигать фигуры на доске, не меняя правил игры.
