В последние годы все чаще звучат предупреждения об избыточных производственных мощностях Китая. Стремление Пекина наращивать экспорт и торговый профицит подрывает промышленность как развитых экономик — США и Европы, — так и развивающихся стран Африки, Азии и Латинской Америки. Однако, несмотря на растущую международную обеспокоенность, Китай практически не меняет свою политику, пишет Foreign Affairs.
Теперь проблема становится гораздо опаснее: способность мировой экономики поглощать избыточное китайское производство приближается к пределу. Если он будет достигнут, последствия могут перерасти в глобальный экономический кризис.
За последние два десятилетия Китай сформировал крупнейший торговый профицит в современной истории. В 2025 году он приблизился к $1,2 трлн, увеличиваясь втрое быстрее мировой торговли товарами. Такая модель выгодна Пекину и в краткосрочной перспективе помогает сдерживать инфляцию за рубежом, однако в долгосрочной перспективе она политически и экономически неустойчива.
Экономический взлет Китая стал возможен благодаря миру, готовому покупать дешевые китайские товары в обмен на эффективные цепочки поставок и низкие цены. Но отношение меняется. Все меньше стран готовы мириться с деиндустриализацией и критической зависимостью от китайского импорта.
По мере усиления протекционизма доступ китайских производителей к зарубежным рынкам будет сокращаться. Но проблема заключается еще и в простой арифметике. Когда китайская экономика была значительно меньше, экспорт мог расти в два-три раза быстрее мировой экономики: спроса хватало. Сегодня Китай стал настолько крупным, что продолжать такую стратегию бесконечно невозможно — рано или поздно покупателей не хватит. Пекин фактически перерос собственную экономическую модель.
Если китайская экспортная машина начнет буксовать, наиболее болезненные последствия почувствует сам Китай. Однако серьезное замедление его экономики вызовет шок во всем мире, особенно среди стран, тесно связанных с КНР торговлей. США также пострадают, но именно они обладают наибольшими экономическими и институциональными возможностями для стабилизации мировой экономики.
Наиболее надежный способ избежать такого сценария — постепенно перебалансировать китайскую экономику в пользу внутреннего потребления. Если раньше это было просто желательным вариантом, сегодня становится необходимостью.
Китай обеспечивает около 30% мирового промышленного производства, а к 2030 году, согласно прогнозу ООН, его доля может достичь 45%. Если не считать США непосредственно после Второй мировой войны, исторических аналогов подобной концентрации промышленной мощи практически нет.
Этот результат во многом обеспечен государственной политикой. По оценке ОЭСР, около 60% прироста доли Китая в мировом промышленном производстве связано с государственными субсидиями. Особое значение имеет доступ компаний к контролируемой государством финансовой системе, направляющей огромные объемы дешевого кредита в приоритетные отрасли.
В результате возникает гонка на понижение: предприятия снижают цены, соглашаются на минимальную или отрицательную прибыль и продолжают расширять производство ради увеличения рыночной доли. Почти 30% китайских промышленных компаний работают в убыток против 20% до пандемии COVID-19. В наиболее активно развиваемых стратегических отраслях этот показатель достигает 34%.
Вместо банкротства неэффективных предприятий местные власти поддерживают их ради рабочих мест и налоговых поступлений, а государственные банки рефинансируют их долги. В сочетании с недооцененным юанем эта система позволяет китайским производителям предлагать товары по ценам до 30% ниже зарубежных конкурентов.
В самом Китае это явление называют neijuan — «инволюцией»: компании все больше инвестируют и производят, чтобы продавать все больше продукции по все меньшим ценам. Возникает промышленная машина, которая не может остановиться, но из-за ограниченного спроса одновременно не может бесконечно продолжать движение.
Кризис все же не неизбежен. В 2025 году Компартия начала кампанию против «инволюции», а пятилетний план на 2026–2030 годы предусматривает стимулирование потребления, особенно в сельской местности. Власти также пытаются укреплять социальную защиту, чтобы население меньше сберегало и больше тратило.
Однако Пекин пока не готов к главному — фундаментальному изменению модели роста. Китай продолжает делать ставку на максимальное промышленное производство как в высокотехнологичных, так и в дешевых массовых сегментах.
Экономист Яшэн Хуан называет это экономикой «абсолютного преимущества»: Китай одновременно конкурирует с США в искусственном интеллекте, электромобилях и электронике и с беднейшими странами Африки в текстиле, одежде и дешевых потребительских товарах. Такая модель противоречит традиционной логике сравнительных преимуществ. Даже Южная Корея и Тайвань по мере роста благосостояния постепенно отказывались от низкотехнологичного производства.
Пекин не хочет менять курс, поскольку экспортная модель является не только экономической стратегией, но и политическим проектом. Она соответствует убеждению Си Цзиньпина в том, что промышленность должна оставаться фундаментом китайской экономики.
Переход к другой модели потребовал бы полностью перестроить систему финансирования провинций и муниципалитетов, смириться с сокращением доходов местных властей и массовыми увольнениями. Сегодня карьера региональных чиновников зависит от выполнения показателей роста. Они продают землю, субсидируют промышленные зоны, привлекают кредиты и строят новые предприятия. Поскольку местные власти хронически испытывают дефицит средств, этот цикл постоянно воспроизводится.
Пока Пекин откладывает глубокие реформы, другие страны начинают ограничивать поток китайских товаров. Это может резко сократить доступ Китая к зарубежным рынкам и ускорить кризис его экспортной модели.
Особенно показателен пример Германии. В 2025 году немецкий экспорт в Китай упал до минимального уровня за десятилетие — на 9,3% за год и на 23% по сравнению с пиком 2022 года. Одновременно импорт китайских товаров в Германию продолжил расти.
Сильнее всего изменения ощущает автомобильная промышленность. В 2022–2025 годах экспорт немецких автомобилей в Китай сократился на 66%, тогда как китайский автомобильный экспорт более чем удвоился, превратив КНР в крупнейшего экспортера автомобилей в мире.
Увольнения в немецком автопроме уже превысили уровни времен финансового кризиса 2008–2009 годов и пандемии. Крупнейшая металлургическая и электротехническая отрасль Германии теряет почти 10 тысяч рабочих мест в месяц.
Volkswagen рассматривает возможность сокращения до 100 тысяч сотрудников — почти шестой части персонала — и закрытия производства на четырех немецких заводах. BMW и Mercedes-Benz также проводят масштабную реструктуризацию. Аналитики предупреждают, что немецкий автопром теперь сокращается не временно, а структурно.
Этот китайский шок заставляет Берлин рассматривать меры, которые еще недавно казались немыслимыми, включая поддержку более жестких европейских тарифов против китайского экспортного избытка и давление с целью повышения курса юаня.
Последствия становятся не только экономическими, но и политическими. Речь идет о разрушении отраслей, десятилетиями составлявших основу национальной промышленности и обеспечивавших миллионы хорошо оплачиваемых рабочих мест.
Таким образом, проблема китайского перепроизводства постепенно превращается из торгового конфликта в системный риск. Если Китай не сможет переориентировать экономику на внутреннее потребление, а зарубежные рынки одновременно начнут закрываться для его товаров, кризис китайской модели может быстро выйти далеко за пределы самой КНР.
Европейский союз уже давно, по крайней мере на уровне риторики, гораздо сильнее Соединенных Штатов привержен идеям многостороннего сотрудничества и свободной торговли, рассматривая их как важнейшую часть европейского интеграционного проекта. Однако после многих лет попыток балансировать между США и Китаем ЕС с опозданием и неохотно начинает следовать примеру Вашингтона, возводя торговые барьеры против китайского экспорта.
В октябре 2024 года после расследования китайских субсидий по всей цепочке производства электромобилей Европейская комиссия ввела компенсационные пошлины на электромобили китайского производства в размере до 35,3%. В марте Еврокомиссия представила Акт об ускорении промышленного развития, предусматривающий требования по использованию продукции «Сделано в ЕС», а также обязательную передачу технологий при заключении сделок в ключевых секторах. Кроме того, Брюссель рассматривает более широкие правила для цепочек поставок всего Евросоюза, включая законодательство, которое обяжет европейские компании диверсифицировать критически важный импорт и иметь как минимум три источника поставок.
Проблемы Китая не ограничиваются Соединенными Штатами и Европой. Когда в 2025 году Пекин продемонстрировал готовность использовать в качестве оружия свое доминирование в переработке критически важных минералов и производстве связанных с ними товаров, включая магниты, это вызвало скоординированную международную реакцию.
Созданный администрацией Трампа Форум по геостратегическому взаимодействию в сфере ресурсов объединил десятки стран. Его цель — быстро нарастить государственные и частные инвестиции в цепочки поставок критически важных минералов, не зависящие от Китая. Для Пекина это может стать предвестником гораздо более серьезной угрозы: формирования коалиций государств, которые будут совместно закрывать мировые рынки для китайских товаров и вынуждать Китай перестраивать свою экономику уже по навязанному извне графику.
В ряде чувствительных отраслей такие объединения фактически уже сформировались. В телекоммуникациях, производстве электромобилей и беспилотников вводятся запреты и ограничения на использование оборудования китайских компаний, в том числе Huawei и ZTE.
Крупнейшие экономики-импортеры уже все активнее используют пошлины, требования по локализации производства и ограничения, связанные с национальной безопасностью. Если эта тенденция продолжится — в рамках скоординированной кампании или множества отдельных односторонних мер, — Китай может столкнуться с внезапным и продолжительным сокращением внешнего спроса.
Если политическая ситуация в странах — торговых партнерах Китая представляет одну угрозу для экономической модели Пекина, то простая арифметика создает другую, не менее серьезную.
За первые два месяца 2026 года торговый профицит Китая увеличился более чем на 20% в годовом выражении. Между тем Международный валютный фонд прогнозирует рост мировой экономики в этом году всего на 3,1%. Такая тенденция не может продолжаться бесконечно: глобальный спрос растет недостаточно быстро, чтобы поглощать китайский экспорт такими темпами — как в отдельных ключевых отраслях, так и в целом.
Рано или поздно спрос на строительство новых заводов в Китае иссякнет, как ранее иссяк спрос в секторе недвижимости. В результате огромный торговый профицит страны может фактически обрушиться под собственной тяжестью.
Наиболее серьезные дисбалансы наблюдаются именно в тех отраслях, которые Пекин объявил стратегически важными. Китайские предприятия создали мощности для ежегодного производства солнечной инфраструктуры общей мощностью около 1 200 ГВт — почти вдвое больше объема, установленного во всем мире в прошлом году.
В первой половине 2025 года объем китайского экспорта солнечных элементов, из которых производятся солнечные панели, вырос на 73% в годовом выражении, тогда как их средняя цена снизилась примерно на 25%.
Дешевые и доступные солнечные панели могут быть выгодны странам, стремящимся ускорить энергетический переход. Однако для государств, которые хотят развивать собственное производство оборудования для чистой энергетики, подобная китайская конкуренция становится серьезной проблемой.
Еще острее ситуация с электромобилями. В 2025 году китайский экспорт автомобилей вырос на 21%, достигнув $142 млрд, а экспорт литий-ионных аккумуляторов составил $77 млрд.
Чтобы обеспечить столь стремительный рост, Китай создал мощности для производства примерно 25 млн электромобилей и подключаемых гибридов в год. При этом внутренний спрос на автомобили на новых источниках энергии, по оценке экономиста Брэда Сетсера, остановился примерно на уровне 12 млн машин ежегодно.
Между тем мировой спрос на электромобили в этом году, согласно прогнозам, составит всего около 23 млн единиц. Таким образом, одних только существующих китайских мощностей уже достаточно, чтобы потенциально удовлетворить весь глобальный спрос на электромобили.
В целом Китай способен производить около 55 млн автомобилей в год — как электрических, так и с двигателями внутреннего сгорания. Это примерно 60% всего мирового автомобильного рынка, объем которого составляет около 90 млн машин.
При этом Пекин продолжает активно инвестировать в новые автомобильные заводы, причем производственные мощности растут быстрее глобального спроса на автомобили. Это означает, что доля Китая на мировом рынке, вероятно, продолжит увеличиваться. Однако в определенный момент покупателей для всего объема производимых в КНР автомобилей может просто не остаться.
Завершение инвестиционного бума, благодаря которому были построены эти избыточные производственные мощности, в сочетании с исчерпанием зарубежных рынков способно создать условия для серьезного экономического кризиса. И его цену придется заплатить не только Китаю, но и всему остальному миру.
Пекин, скорее всего, сделает все возможное, чтобы сохранить рост экспорта и стратегию «двойной циркуляции». Он может ослабить юань, увеличить субсидии приоритетным отраслям и активнее развивать сферы, где Китай пока не доминирует, включая производство коммерческих самолетов и оборудования для искусственного интеллекта. Если другие страны продолжат ограничивать китайский экспорт, Пекин может прибегнуть к экономическому давлению — например, ограничить поставки переработанных критически важных минералов.
Торговый профицит Китая в результате может вырасти еще сильнее относительно мирового ВВП, однако другие государства вряд ли долго будут мириться с такой ситуацией.
Китай уже сталкивался с обвалом внешнего спроса. Во время глобального финансового кризиса 2008–2009 годов экономисты призывали Пекин стимулировать потребление домохозяйств. Вместо этого власти запустили пакет примерно на $586 млрд — около 12% тогдашнего ВВП — и направили его преимущественно в инфраструктуру и строительство.
Стратегия сработала благодаря благоприятной демографии: средний класс рос, население активно переезжало в города, а число людей трудоспособного возраста увеличивалось. Теперь эти факторы действуют в обратном направлении. Урбанизация замедлилась, трудоспособное население достигло пика в 2015 году, а с 2022-го общая численность населения сокращается.
Когда в 2021 году начал рушиться рынок недвижимости, Пекин вновь отложил фундаментальную перестройку экономики, сделав ставку на высокотехнологичное производство — электромобили, аккумуляторы, солнечные панели и полупроводники. К 2024 году китайский экспорт рос более чем на десять процентных пунктов быстрее мировой торговли, а в 2025-м чистый экспорт обеспечил около 30% прироста ВВП.
Однако после исчерпания и этого источника роста заменить его будет крайне сложно. Рынок недвижимости переживает затяжной спад, инфраструктурный сектор уже не может бесконечно строить новые высокоскоростные железные дороги, промышленность полностью удовлетворяет внутренний спрос, а сектор услуг остается недостаточно развитым из-за слабого потребления населения. Коммерческая авиация и оборудование для ИИ пока слишком малы, чтобы компенсировать потери.
Серьезный шок способен вызвать цепную реакцию. Компании с минимальной рентабельностью могут массово обанкротиться, государственным банкам придется признать убытки по кредитам «зомби-компаниям», а финансовые структуры местных властей могут столкнуться с волной дефолтов. Доходы провинций сократятся вслед за падением продаж земли и промышленной активности, а рост безработицы в промышленных регионах способен вызвать серьезное социальное недовольство.
Пекин может снова прибегнуть к масштабному стимулированию экономики. Но в отличие от 2008 года, сегодня речь идет уже не о быстро растущей экономике, а о системе, столкнувшейся со структурными ограничениями. Компартии придется проводить перебалансировку на фоне падения производства, роста долгов и усиления давления на власть.
Китай рискует столкнуться с собственным вариантом японского «потерянного десятилетия», причем потенциально более тяжелым. Япония в начале кризиса 1990-х была одной из богатейших стран мира. Сегодня доход на душу населения в Китае с учетом покупательной способности составляет примерно половину японского и треть американского. Кроме того, демографические перспективы КНР хуже, чем были у Японии, а институциональная система менее приспособлена к длительному восстановлению.
Последствия такого кризиса быстро выйдут за пределы Китая. Резкое падение китайского спроса на сырье и промежуточные товары нанесет удар по крупнейшим экспортерам ресурсов. Когда в 2012–2015 годах инвестиции Китая начали замедляться, цены на медь упали более чем на 40%, на нефть — более чем на 60%, а на железную руду — более чем на 70%. В результате рост экономик Африки к югу от Сахары снизился с 5,3% в 2013 году до 1,3% в 2016-м.
Полномасштабный китайский кризис оказался бы гораздо серьезнее. Австралия, Бразилия и Чили направляют в Китай от 25 до 40% своего экспорта, а Ангола, Демократическая Республика Конго, Монголия и Республика Конго — от 45 до 90%. Экономическая устойчивость этих стран в значительной степени зависит от сохранения китайского спроса.
Дополнительной проблемой может стать сокращение китайского капитала за рубежом. Хотя кредитование в рамках инициативы «Один пояс, один путь» снизилось по сравнению с пиком 2016 года, Китай остается крупнейшим двусторонним кредитором развивающегося мира. Если Пекин будет вынужден сосредоточить ресурсы на внутреннем кризисе, волна реструктуризаций долгов и дефолтов может затронуть Пакистан, Эквадор, Замбию и другие страны.
Мировая экономика по некоторым показателям лучше подготовлена к кризису, чем в 2009 году: банки устойчивее, а финансовая система эффективнее выявляет риски. Однако государственные финансы находятся в гораздо худшем состоянии. В 2008 году средний долг развитых экономик составлял около 70% ВВП, сегодня — примерно 110%. Эпоха сверхдешевых заимствований закончилась, поэтому возможности правительств реагировать на новый масштабный кризис значительно сократились.
В худшем случае вновь могут понадобиться масштабные валютные своп-линии Федеральной резервной системы США и дополнительные ресурсы МВФ. Но даже этого может оказаться недостаточно для предотвращения волны суверенных дефолтов.
При этом Китай вряд ли сможет возглавить борьбу с кризисом, который сам же спровоцирует. Пекин пока не продемонстрировал готовности взять на себя роль, которую США выполняют со времен Второй мировой войны, помогая мировой экономике преодолевать крупнейшие потрясения. Поэтому даже если следующий кризис будет «сделан в Китае», устранять его последствия, вероятно, вновь придется Соединенным Штатам и международным институтам.
Проблема в том, что международное сотрудничество сегодня значительно слабее, чем во время кризиса 2008–2009 годов. Тогда США, Китай, европейские страны, центральные банки и министерства финансов смогли скоординировать действия. На саммите G20 в Лондоне в 2009 году коллективное давление, в частности, заставило Китай отказаться от дальнейшего ослабления своей валюты.
Сегодня подобное сотрудничество представить сложнее. Институты и механизмы координации ослабли, как и доверие к американскому лидерству. Согласно февральскому опросу Politico, от 42 до 57% респондентов в Канаде, Франции, Германии и Великобритании считают, что на США нельзя положиться во время кризиса.
Чтобы избежать худшего сценария, Китай должен совместно с США и другими крупнейшими экономиками заранее начать постепенную перебалансировку своей экономики. Такой подход мог бы напоминать соглашение «Плаза» 1985 года, когда крупнейшие западные экономики и Япония совместно добились снижения чрезмерно высокого курса доллара и сокращения торговых дисбалансов.
Сегодня международные партнеры могли бы добиться от Пекина конкретных обязательств по постепенному укреплению юаня, сокращению промышленных субсидий и ограничению чрезмерного экспорта. Самому Китаю необходимо стимулировать внутреннее потребление, реформировать систему регистрации населения, расширить социальную мобильность и укрепить систему социальной защиты.
Торговые партнеры КНР, со своей стороны, могли бы координировать протекционистские меры, постепенно корректируя их по мере проведения реформ, чтобы издержки не ложились исключительно на отдельные страны или отрасли.
Пекин давно знает, что эти преобразования необходимы для устойчивого роста, но в основном предпочитал их откладывать. Однако времени становится все меньше: если Китай продолжит затягивать реформы, в какой-то момент возможностей для постепенной и контролируемой перестройки экономики может уже не остаться.
В США накопилось глубокое разочарование из-за того, что Китай на протяжении двух десятилетий фактически блокировал обсуждение структурных экономических реформ. Торговый представитель США Джеймисон Грир признал, что Вашингтон больше не рассчитывает на масштабную перестройку китайской политико-экономической системы.
Вместо этого администрация сосредоточилась на создании «Торгового совета» для регулирования двусторонней торговли «нечувствительными товарами» и заключении отдельных соглашений по соевым бобам, сельскохозяйственной продукции, энергоносителям и самолетам.
Такие сделки могут быть полезны, но они не устранят более масштабные риски, которые китайский меркантилизм создает для США и мировой экономики, как и фундаментальные причины напряженности между Вашингтоном и Пекином.
США все еще способны повлиять на экономическую политику Китая, однако для этого Вашингтону необходимо сформировать коалицию государств, которая будет оказывать давление на Пекин и одновременно помогать ему перебалансировать экономику. Это могло бы привести к новому глобальному экономическому равновесию и предотвратить следующий крупный мировой кризис.
Главной возможностью станет саммит G20 в Майами в декабре — первая встреча «Большой двадцатки» в США с 2009 года. Администрация Трампа хочет вернуть G20 «к основам», а исторически объединение было наиболее эффективно именно тогда, когда занималось глобальными экономическими рисками.
Как заявил министр финансов США Скотт Бессент, крупнейшей угрозой является накопление глобальных дисбалансов на фоне отсутствия устойчивого роста: «Мир не может позволить себе Китай с торговым профицитом в триллион долларов». Поэтому Вашингтону следует сделать китайские экономические дисбалансы одной из центральных тем саммита.
Решение проблемы будет сложным, однако альтернативы значительно хуже. В случае кризиса Китай может пострадать сильнее США. Это подорвет его стремление стать наряду с Вашингтоном — или вместо него — ответственным лидером мировой экономики и нанесет ущерб отношениям с развивающимися странами, которые Пекин выстраивал десятилетиями.
Но последствия не ограничатся Китаем. Они способны распространиться по всей мировой экономике в масштабах, невиданных со времен кризиса 2008–2009 годов.
Именно в этом заключается угроза нового «китайского шока». Она должна стать одним из центральных вопросов американо-китайских отношений, и у США есть как возможность, так и прямой интерес заняться этой проблемой сейчас.
