Ормузский пролив традиционно считается одной из ключевых уязвимостей мировой экономики. Однако события последних месяцев показали, что речь идет уже не просто о стратегическом морском маршруте, а о полноценном инструменте геополитического влияния. По мнению директора Центра геоэкономики Совета по международным отношениям (CFR) Эдварда Фишмана, автора книги Chokepoints, контроль над критически важной инфраструктурой постепенно становится одним из главных источников политической власти в XXI веке.
До начала кризиса через Ормузский пролив ежедневно проходило около 20% мировых поставок нефти и сжиженного природного газа. Однако значение этого маршрута давно вышло за пределы энергетики. Современная конкуренция между государствами все чаще строится вокруг контроля над стратегическими «узкими местами» — будь то морские коммуникации, долларовая финансовая система, редкоземельные металлы, полупроводники или глобальные цепочки поставок. Именно они превращаются в новые рычаги геополитического давления.
Осознание этой зависимости уже меняет инвестиционные стратегии государств. Саудовская Аравия и ОАЭ рассматривают расширение трубопроводной инфраструктуры в обход Ормуза, стремясь снизить собственные риски. Однако для рынка сжиженного природного газа подобное решение значительно менее реализуемо. Катар, являющийся одним из крупнейших мировых экспортеров СПГ, географически остается привязан к Ормузскому проливу, а строительство новых заводов по сжижению газа требует десятков миллиардов долларов и многих лет.
Даже создание альтернативных маршрутов не устраняет главную проблему. В современных конфликтах объектами ударов становятся уже не только торговые суда, но и трубопроводы, экспортные терминалы и вся энергетическая инфраструктура. Именно поэтому, по мнению Фишмана, меняется сама природа экономического давления: если раньше главным инструментом геоэкономики были санкции, то теперь они все чаще дополняются прямым военным контролем над стратегическими узлами мировой торговли.
Особенно показательной стала стратегия самого Ирана. Вместо ожидаемой тотальной блокады Ормузского пролива Тегеран ограничился атаками на несколько коммерческих судов. Этого оказалось достаточно, чтобы резко повысить стоимость страхования перевозок и изменить поведение всей мировой судоходной отрасли. Пока цены на нефть превышали 100 долларов за баррель, главным экономическим бенефициаром сложившейся ситуации оказался именно Иран.
Ответом Вашингтона стала морская блокада иранского нефтяного экспорта. Однако, по оценке Фишмана, кризис выявил фундаментальное ограничение американской стратегии. Когда санкционное давление перестает обеспечивать достижение политических целей, возрастает вероятность перехода к военной эскалации. Аналогичную закономерность эксперт прослеживает и в американской политике в отношении Венесуэлы.
Главный вывод Фишмана заключается в том, что борьба за стратегические «узкие места» существовала всегда, однако сегодня ее масштабы качественно изменились. Если раньше ключевое значение имели морские проливы, то теперь к ним добавились финансовые системы, энергетические технологии, критически важные минералы и глобальные производственные цепочки. Именно эти элементы становятся главным полем соперничества ведущих держав.
По словам эксперта, после периода гиперглобализации 1990-х годов возникло новое поколение экономических «узких мест». Доминирование доллара, транснациональные цепочки поставок и американские технологические платформы позволяют оказывать давление без применения военной силы. Именно поэтому санкции, экспортный контроль и торговые ограничения постепенно превратились в основные инструменты современной геоэкономики.
Парадокс заключается в том, что нынешняя мировая экономика была сформирована в эпоху, когда Китай и Россия воспринимались скорее как будущие партнеры, чем как стратегические соперники. Сегодня геополитическая среда радикально изменилась, тогда как сама архитектура глобализации остается прежней. В результате Европа все активнее стремится сократить зависимость не только от Китая и России, но и от Соединенных Штатов.
При этом, как подчеркивает Фишман, полная экономическая автономия практически недостижима. Однако отсутствие новой модели глобальной экономики грозит миру постепенной фрагментацией, при которой каждое государство будет самостоятельно стремиться минимизировать собственные риски, разрушая существующую систему международной взаимозависимости.
Следующим полем геоэкономической конкуренции эксперт считает новые технологические отрасли. Китай уже занимает доминирующее положение в производстве аккумуляторов, солнечных панелей и переработке критически важных минералов. Таким образом, стремление отказаться от зависимости от Ормузского пролива может привести к возникновению новой зависимости — от китайских технологий.
Еще более значимым фактором в ближайшие годы способен стать искусственный интеллект. Если крупнейшие мировые компании окажутся критически зависимыми от американских моделей ИИ, таких как ChatGPT или Claude, сами цифровые платформы могут превратиться в новый инструмент геоэкономического давления. Именно поэтому европейские страны все активнее обсуждают создание собственной инфраструктуры искусственного интеллекта и облачных сервисов.
Несмотря на растущие дискуссии о дедолларизации, доллар пока сохраняет статус главного экономического рычага мировой системы. Хотя Китай развивает платежную систему CIPS и постепенно расширяет использование юаня во внешней торговле, лишь около 30% его международных расчетов осуществляется в национальной валюте. Это свидетельствует о том, что реальная альтернатива долларовой системе пока остается далекой перспективой.
Особенно ярко асимметрия современных экономических конфликтов проявляется в сфере редкоземельных металлов. В 2024 году экспорт этих материалов принес Китаю около 3,5 млрд долларов. При этом, по оценке Геологической службы США, сокращение поставок лишь одного элемента — неодима — на 30% способно обойтись американской экономике примерно в 600 млрд долларов. Именно столь несопоставимое соотношение затрат и потенциального ущерба превращает стратегические «узкие места» в исключительно эффективный инструмент давления.
Похожая зависимость существует и в фармацевтической отрасли. Значительная часть активных фармацевтических ингредиентов производится в Китае, тогда как Индия, являющаяся одним из крупнейших поставщиков лекарств на западные рынки, сама критически зависит от китайского сырья. Это создает еще один потенциальный рычаг влияния Пекина.
В то же время Иран стремится превратить Ормузский пролив из инструмента военного давления в постоянный механизм политического и экономического контроля. Если проход через пролив будет сопровождаться обязательными платежами, Тегеран сможет получать до 40 млрд долларов ежегодно, одновременно усиливая собственное стратегическое влияние на мировую торговлю.
Именно здесь, по мнению Фишмана, возникает наиболее серьезный долгосрочный риск. Если практика взимания платы за проход через Ормуз станет новой международной нормой, аналогичные требования могут появиться и в других стратегических проливах, включая Малаккский. В таком случае последствия нынешнего кризиса выйдут далеко за пределы Ближнего Востока и поставят под сомнение один из фундаментальных принципов современной мировой экономики — свободу международного судоходства.
Главный вывод исследования Фишмана заключается в том, что мировая политика вступает в эпоху геоэкономики. Влияние государств все меньше определяется исключительно военной мощью и все больше — способностью контролировать критически важные узлы глобальной экономики. Именно борьба за эти «узкие места» — от Ормузского пролива и редкоземельных металлов до искусственного интеллекта и финансовой инфраструктуры — во многом будет определять архитектуру международных отношений в ближайшие десятилетия.
