Что стоит за заявлениями Тегерана о полной боевой готовности, какие цели могут стать первыми в случае удара и почему нынешняя напряженность — это не столько пролог большой войны, сколько сложная игра на грани кризиса? Обо всем этом в интервью Minval Politika поразмышлял политический аналитик Дмитрий Бридже.
— Насколько заявления о полной боевой готовности ракетных и беспилотных сил Ирана отражают реальное состояние его военной инфраструктуры?
— Такие заявления отражают реальность лишь частично. Иран действительно создал один из наиболее развитых в регионе комплексов ракетных и беспилотных средств. Его сильная сторона заключается в крупном арсенале баллистических ракет, ударных беспилотников и в способности наносить асимметрический ущерб по военным, энергетическим и логистическим объектам. Однако это не означает, что иранская военная инфраструктура находится в состоянии полной и устойчивой готовности к длительному конфликту с США.
Военная модель Ирана построена в большей степени на нанесении болезненных ударов и создании кризиса, чем на способности вести долгую высокотехнологичную войну. По объему военных расходов Иран многократно уступает США, а его экономика и технологическая база несопоставимы с американскими. Это означает, что Тегеран опасен как дестабилизирующая сила, но не как равный военный соперник.
Дополнительная слабость Ирана состоит в том, что его военно-воздушные силы остаются ограниченными и в значительной степени опираются на устаревшие платформы. Именно поэтому Тегеран так сильно зависит от ракет и беспилотников как инструментов компенсации. Иранская система опасна не полнотой силы, а тем, что ее ударные элементы встроены в стратегию шантажа и давления на уязвимые точки мировой экономики и безопасности. Иначе говоря, заявления о полной готовности преувеличены, но недооценивать остаточный ударный потенциал Ирана было бы серьезной ошибкой.
— Если допустить сценарий массированного удара в первые часы, о котором говорят в Тегеране, какие цели могут стать приоритетными?
— В случае удара в первые часы наиболее вероятными целями стали бы американские военные объекты в регионе. Прежде всего речь идет об авиабазах, командных пунктах, складах топлива, узлах связи, радарах, позициях противоракетной обороны и взлетно-посадочной инфраструктуре. Логика Ирана заключалась бы не в попытке добиться классической победы, а в том, чтобы сорвать темп американской операции, увеличить ее стоимость и создать эффект оперативной перегрузки. Для более слабой стороны особенно важно вывести из строя не все цели сразу, а именно те узлы, которые обеспечивают устойчивость и скорость ответа противника.
Вторым приоритетом могла бы стать энергетическая инфраструктура союзников США в Персидском заливе. Речь идет о нефтяных терминалах, трубопроводах, нефтеперерабатывающих мощностях, объектах сжиженного природного газа и крупных портах. Через Ормузский пролив проходит около 20 миллионов баррелей нефти в сутки, что эквивалентно примерно одной пятой мирового потребления жидких углеводородов, а также около одной пятой мировой торговли СПГ. Именно поэтому даже ограниченный удар по энергетическим маршрутам или по безопасности судоходства способен вызвать резкий ценовой шок, рост страховых ставок и нервозность на глобальных рынках.
Третьим направлением могли бы стать сами морские коммуникации. Для Ирана это ключевой рычаг стратегического давления. Его главная угроза миру состоит в том, что даже будучи слабее США почти по всем классическим параметрам, он способен воздействовать на глобальную инфляцию, энергетическую безопасность Европы и Азии и устойчивость цепочек поставок. Это делает Тегеран опасным не из-за равенства сил, а из-за способности бить по наиболее чувствительным точкам международной системы.
— Активизация военного присутствия США в регионе — это демонстрация силы в рамках переговорной тактики или подготовка к возможной операции?
— Наиболее корректный ответ состоит в том, что это одновременно и переговорное давление, и практическая подготовка к возможной операции. В современной кризисной дипломатии эти два элемента редко существуют раздельно. Усиление группировки повышает давление на Иран за столом переговоров, но оно имеет смысл только в том случае, если силы действительно готовы к применению. Поэтому речь идет не о простой демонстрации флага, а о принудительной дипломатии, опирающейся на реальную военную готовность.
В то же время сама необходимость столь значительного наращивания сил показывает, что США тоже не всесильны. Для устойчивой кампании им необходимы базы, союзные разрешения, сложная морская логистика, системы ПРО и значительная зависимость от воздушной дозаправки. Даже сильнейшая армия мира остается уязвимой к дороговизне операций, к перегрузке оборонительных систем и к политическим пределам длительного военного присутствия. Это не признак слабости в прямом смысле, но это показатель того, что американская сила имеет реальные эксплуатационные ограничения.
— Насколько реалистичны заявления о готовности США досматривать и разворачивать иранские нефтяные танкеры, в том числе в Тихом океане? Не приведет ли это к прямым инцидентам с участием третьих стран, прежде всего Китая?
— Технически такие действия реалистичны. США обладают военно-морскими возможностями, разведывательной инфраструктурой, санкционными инструментами, механизмами контроля страхования и финансовых расчетов, что позволяет отслеживать маршруты судов и оказывать давление на перевозчиков на широком пространстве. Однако между возможностью провести отдельный перехват и возможностью долго поддерживать режим системного глобального давления существует принципиальная разница. Чем дальше операции от района Персидского залива, тем выше политическая цена, юридические споры и риск международных осложнений.
Риск инцидентов с участием третьих стран действительно высок. Скорее всего, сначала это будут не прямые боевые столкновения, а цепочка серых кризисов. Возможны споры по поводу флага судна, происхождения груза, отключения транспондеров, юрисдикции порта назначения, страховых обязательств и санкционного режима. Поскольку значительная часть иранского нефтяного экспорта ориентирована на Китай, любые масштабные попытки перехвата неизбежно будут затрагивать китайские интересы прямо или косвенно. Это не обязательно приведет к прямому американо-китайскому столкновению, но почти наверняка увеличит напряженность и создаст новые конфликтные линии в Индо-Тихоокеанском пространстве.
— Отказ Ирана от второго раунда переговоров — это окончательный выход из диалога или попытка повысить ставки перед новым этапом? Каковы ожидания относительно дальнейшего диалога?
— Наиболее вероятно, что это не окончательный выход из диалога, а попытка повысить ставки. Иран традиционно использует тактику управляемой неопределенности. Он не закрывает дипломатический канал окончательно, но стремится изменить стартовые условия переговоров через жесткую риторику, повышение военной напряженности и демонстрацию готовности к дальнейшему сопротивлению. Такая тактика логична для государства, которое осознает собственную структурную слабость и потому пытается добиться политических уступок до того, как баланс сил станет для него еще менее благоприятным.
Ожидания по дальнейшему диалогу выглядят следующим образом: переговорный процесс, скорее всего, будет то замедляться, то возобновляться. Полный разрыв контактов не выглядит базовым сценарием, поскольку ни Иран, ни США не заинтересованы в абсолютно неконтролируемой эскалации. Иран не обладает ресурсами для большой длительной войны против Соединенных Штатов, а Вашингтон не заинтересован в дорогостоящей кампании с неясным политическим исходом. Поэтому даже на фоне жесткой риторики обе стороны сохраняют стимул к ограниченному торгу и временному возвращению к дипломатии.
— Какой сценарий на ближайшие месяцы выглядит наиболее вероятным? Если конфликт все же возобновится, будет ли он носить ограниченный характер или есть риск перерастания в региональную войну?
— Наиболее вероятным выглядит смешанный сценарий, при котором силовое давление будет сочетаться с сохранением дипломатических контактов. Иными словами, базовый вариант — это не полноценный мир и не немедленная большая война, а продолжение кризиса в форме принуждения, ограниченных ударов, морского давления, угроз по энергетическим маршрутам и периодических попыток вернуться к переговорам. Если условно распределить вероятности, то возобновление переговоров можно оценить как наиболее вероятный вариант, ограниченные удары и эпизодическую эскалацию — как второй по вероятности сценарий, а полномасштабную региональную войну — как менее вероятный, но отнюдь не исключенный вариант. Эта оценка вытекает из соотношения ресурсов, военных ограничений и политической логики обеих сторон.
Если конфликт возобновится, его первоначальная форма, скорее всего, будет ограниченной. Наиболее реалистична комбинация авиационных ударов, обмена ракетными пусками, атак беспилотников, ударов по энергетической инфраструктуре, морских инцидентов и операций через союзные или прокси-структуры. Такой формат выгоден обеим сторонам. Иран получает возможность причинять ущерб, не вступая в заведомо проигрышную полномасштабную войну. США получают возможность наносить наказующие удары, не переходя сразу к оккупационному сценарию или к развертыванию крупной сухопутной кампании.
Тем не менее риск перерастания в региональную войну остается реальным. Его могут резко повысить три фактора. Первый — это крупные потери среди американских военнослужащих. Второй — это серьезное поражение энергетической инфраструктуры государств Персидского залива. Третий — это морской инцидент с участием третьих стран. При сочетании таких условий управляемая эскалация может быстро выйти из-под контроля и превратиться в более широкий региональный конфликт. Именно поэтому главная опасность текущего кризиса состоит не в вероятности немедленной большой войны, а в том, что слабый, но крайне опасный актор способен через ограниченные действия запустить процессы, последствия которых окажутся гораздо шире первоначального замысла.
