Когда в 2006 году я, будучи аспирантом, только начал изучать современную Францию, страна всё ещё не могла оправиться от волны городского насилия, спровоцированной гибелью двух подростков на электрической подстанции, где они пытались скрыться от полиции. На протяжении нескольких недель в конце 2005 года Франция буквально полыхала: разгневанная молодёжь выходила на улицы, протестуя против полицейского насилия, расизма, социального неравенства и невыполненных обещаний, лежащих в основе французского общественного договора. Об этом пишет корреспондент Foreign Policy.
Прошло 20 лет, но кадры, которые Франция вновь демонстрирует всему миру, практически не изменились. То, что начиналось как протест старшеклассников, переросло в общенациональный взрыв недовольства, сопровождающийся грабежами, ставшими уже своеобразным ритуалом поджогами общественных зданий и волной насилия со стороны полиции, вооружённой дымовыми гранатами и слезоточивым газом.
Столь же предсказуемой оказалась и лавина поспешных комментариев со стороны обозревателей, политиков, провокационных радиоведущих и активистов, каждый из которых стремится извлечь выгоду из зрелища французов, вновь вышедших на улицы. По большей части всё сводится к бесконечным банальностям о французах, которым в зависимости от взглядов приписывают либо особую революционность, либо почти патологическую склонность к бунту. Другие и вовсе распространяют откровенную ложь о якобы происходящем нашествии мигрантов, уничтожающих французскую и западную цивилизацию.
Для тех из нас, кто посвятил значительную часть профессиональной жизни изучению современной Франции, этот поток скоропалительных суждений чрезвычайно утомителен. Однако он по крайней мере вновь обращает внимание на один из ключевых вопросов нашей исследовательской области: почему современная Франция воспринимается как страна непрекращающихся протестов? И не менее важно — почему происходящее в европейском государстве среднего масштаба, давно утратившем статус мировой державы, по-прежнему вызывает столь пристальный интерес?
Ответить на первый вопрос — о повсеместности протестов — непросто, однако сами факты не вызывают сомнений. По данным организации Armed Conflict Location & Event Data (ACLED), отслеживающей политическое насилие и протестную активность по всему миру, в последние годы во Франции происходило в среднем около 20 протестных акций ежедневно. Зачастую это небольшие локальные выступления, но иногда они приобретают общенациональный масштаб, собирая сотни тысяч участников.
Принципиально важно, что во Франции протестуют представители самых разных слоёв общества и политических убеждений. Представление о том, будто на улицы выходят исключительно молодые левые активисты, совершенно не соответствует действительности. Некоторые из крупнейших протестных движений за последние 50 лет возглавляли именно правые силы. Наиболее известные примеры — массовые демонстрации против реформы частного образования в 1984 году и легализации однополых браков в 2013-м.
Для формирования культуры протеста, охватывающей весь политический спектр, необходимы два основных условия: превращение борьбы с несправедливостью в политический вопрос и убеждённость в том, что уличные выступления способны влиять на власть. Оба этих фактора присутствуют во Франции уже очень давно.
Представление о том, что противодействие любой воспринимаемой несправедливости должно приобретать политический характер, а сама политическая борьба может принимать форму насильственного восстания, имеет во Франции глубокие исторические корни и богатую традицию.
В конце концов, именно французы первыми продемонстрировали миру, как выглядит революционное восстание, движимое идеологическими убеждениями. Франция также подарила миру устойчивое разделение на «правых» и «левых», которое впоследствии стало основой политической системы координат как парламентской, так и внепарламентской борьбы во всём мире. Начиная с 1789 года французы неоднократно доказывали, что протест способен превращаться в явление, значение которого далеко выходит за рамки отдельных требований его участников.
Однако политизация общественного недовольства так и не привела к формированию устойчивых институтов. Со времён Французской революции страна пережила несколько республик и диктатур, а посреднические структуры между государством и обществом здесь традиционно оставались относительно слабыми по сравнению с другими западными странами.
Франция не отличается ни сильными политическими партиями, ни могущественными профсоюзами. Более того, уровень членства в профсоюзах здесь уже давно значительно ниже, чем во многих других европейских странах. Вопреки распространённому стереотипу о французах, которые якобы постоянно бастуют, стремительное возникновение массовых протестов на самом деле свидетельствует о слабости институтов, способных направлять общественное недовольство в организованное русло.
Ситуацию усугубляет существование сильного авторитарного и централизованного государства. На протяжении как минимум последнего столетия, а возможно, и значительно дольше, французская государственная система отличалась чрезмерной концентрацией власти наверху и технократическим характером управления.
Так, масштабные планы послевоенного восстановления страны разрабатывались центральным правительством практически без реального участия населения. А основа нынешнего конституционного устройства — Пятая республика — при её создании в 1958 году изначально имела откровенно антидемократические черты: президентская власть была значительно усилена, тогда как французскому парламенту отводилась подчинённая роль.
Всё это означает, что уличный протест остаётся для французов одним из немногих способов заставить власть услышать их голос за пределами избирательных участков.
Память о прежних протестных движениях передаётся из поколения в поколение. Опытные активисты рассказывают молодым соратникам о своих первых демонстрациях, родители выходят на улицы в поддержку детей, а преподаватели выражают солидарность со студентами.
Любой опытный французский протестующий знает, что символы, лозунги и сила уличного сопротивления сохраняют своё значение на протяжении десятилетий и даже столетий.
И порой это действительно работает. Протестующим удаётся добиться выполнения своих требований, а власти вынуждены отменять уже принятые реформы. Каждое французское правительство знает — и опасается — приговора улицы, который может оказаться суровым и бескомпромиссным.
Именно поэтому французские власти нередко прибегают к превентивным мерам в виде жестокого, а порой и смертоносного подавления протестов. От разгрома Парижской коммуны в 1871 году до современных случаев полицейского насилия французские власти зачастую предпочитают сначала применять силу и лишь потом разбираться в происходящем.
Проявляя удивительную невосприимчивость к современным стратегиям деэскалации конфликтов, они продолжают руководствоваться представлениями XIX века об иррациональной и опасной толпе, рассматривая практически любую группу граждан — от школьников до футбольных болельщиков — как потенциальную угрозу.
Однако подобная тактика лишь укрепляет решимость протестующих. Некоторые переходят к открытому насилию, присоединяясь к мелким преступникам, уничтожающим частную и государственную собственность. Другие снимают ролики для TikTok на фоне полицейских подразделений по борьбе с беспорядками, высмеивая государство, которое воспринимает собственных граждан как постоянный источник проблем.
Разумеется, многие современные протестные движения в других странах проходят через аналогичный цикл. В то же время, когда во Франции разворачивались массовые выступления, сотни тысяч молодых индийцев начали собственное протестное движение против другого авторитарного государства — и столкнулись со столь же жёсткой реакцией властей.
Почему же именно французские протесты продолжают привлекать столь пристальное внимание мировой общественности?
Отчасти это, несомненно, связано с распространённой, особенно в англоязычном мире, склонностью представлять Францию как нестабильную страну, погружённую в хаос.
Значительная часть британской политической мысли XIX века строилась вокруг мифа о собственной стабильности, которую противопоставляли революционным потрясениям во Франции. Подобное восприятие французского общества сохраняется и сегодня.
Уже в более позднюю эпоху выдающийся консервативный мыслитель Роджер Скрутон фактически объяснял формирование всего своего политического мировоззрения событиями, свидетелем которых он стал в Париже в мае 1968 года.
Однако дело не только в предубеждениях и национальных стереотипах.
Несмотря на существенное сокращение своего глобального влияния, Франции удалось сохранить положение авангарда европейской радикальной политики — как на левом, так и на правом фланге политического спектра.
Парижские протестующие — такие как подросток Эльван, чья красноречивая речь в защиту левых политических идей стремительно распространилась в интернете, — нередко производят впечатление людей, способных выражать свои взгляды более убедительно и последовательно, чем их сверстники в других странах. А насыщенность их выступлений революционной символикой придаёт французским протестам международную привлекательность.
Едва ли случайно, что значительная часть визуальной символики современных крайне левых протестных движений имеет французское происхождение.
То же самое касается и одного из наиболее известных лозунгов глобальных крайне правых — теории «Великого замещения», согласно которой некая группа либеральных элит якобы стремится заменить коренное население мигрантами.
Разумеется, французы далеко не единственные, кто выходит на протесты. Однако именно они, пожалуй, больше других посвятили времени и усилий превращению протеста в политическое зрелище, понятное и привлекательное для широкой аудитории.
Их идеи продолжают оказывать влияние на политические движения по всему миру. Уже одного этого достаточно, чтобы внимательно следить за тем, что происходит на улицах Парижа, Лиона и Марселя.
