Ирония ситуации не ускользнула от внимания европейских политиков. Пока президент США Дональд Трамп отчаянно ищет кандидата на роль 51-го штата — Канада, Гренландия и Панама за последний год уже ответили отказом, — очередь желающих вступить в Европейский союз стала самой длинной за последние десятилетия. Несмотря на обвинения администрации Трампа в адрес Европы в цивилизационном упадке, переговоры о вступлении в ЕС продвигаются с такой интенсивностью, какой не наблюдалось со времен последнего крупного расширения блока в 2004 году. Об этом пишет Foreign Affairs.
Официальный статус кандидата на вступление в ЕС имеют девять стран, включая Молдову, Черногорию и Украину. Другие государства также рассматривают такую возможность. На референдуме в августе Исландия, которая уже входит в Европейскую экономическую зону и пользуется многими преимуществами членства в ЕС, с небольшим перевесом проголосовала против возобновления переговоров о вступлении в блок: 52,8% против 47,2%.
Тем временем Великобритания, покинувшая Европейский союз в 2020 году, тратит значительный политический капитал на попытки восстановить экономические отношения, от которых сама отказалась после Brexit.
Одновременно десятки других государств стремятся укрепить экономические связи с Брюсселем. В январе ЕС завершил торговые переговоры с Индией и южноамериканским торговым блоком Mercosur, в марте — с Австралией, а в сентябре прошлого года — с Индонезией. Столь высокие темпы заключения новых экономических соглашений беспрецедентны и отчасти являются реакцией на непредсказуемость политики США.
Однако они также свидетельствуют о растущем понимании во всем мире: хотя ЕС действует сравнительно медленно, подписанные им соглашения отличаются надежностью. Бюрократические процедуры и институциональная неповоротливость Евросоюза неожиданным образом превращаются в преимущество в эпоху нестабильности.
Дональд Трамп пришел к власти в январе 2025 года с новой концепцией использования экономических рычагов США. Соединенные Штаты являются крупнейшим в мире рынком импорта. По логике Трампа, торговые партнеры нуждаются в доступе к американским потребителям сильнее, чем сами США — в их товарах. Если достаточно жестко воспользоваться этим дисбалансом, считал он, можно добиться уступок в вопросах торговли, инвестиций и правил глобальной конкуренции.
Главным инструментом давления стали тарифы, которые вводились с такой скоростью и в таких масштабах, что это потрясло мировые рынки.
Поначалу казалось, что Вашингтон правильно оценил силу своих экономических рычагов: за введением тарифов последовала целая серия рамочных соглашений. Однако эти договоренности стали результатом решений исполнительной власти — они не были ратифицированы Конгрессом и основывались на юридических полномочиях, которые уже оспаривались в судах.
Когда в феврале Верховный суд признал тарифы незаконными, администрация заменила их пошлинами, введенными на основании других законодательных полномочий. Такие страны, как Великобритания, уже согласившиеся на уступки ради заключения сделки, обнаружили, что теперь не могут быть уверены в ее условиях ничуть больше, чем раньше.
Становилось очевидно: торговая политика США способна и будет меняться буквально за одну ночь. Непредсказуемость, которая должна была стать инструментом давления, вместо этого превратилась в постоянный фактор и начала подрывать позиции самих Соединенных Штатов.
Действительно, спустя год результаты оказались совсем не такими, как предсказывал президент. В 2025 году дефицит торговли товарами США достиг рекордных $1,24 трлн — несмотря на самую высокую эффективную ставку тарифов за несколько поколений. В первые месяцы 2026 года дефицит несколько сократился, однако в июле вновь вырос до $119,6 млрд, что на 31% превышало средний показатель за предыдущие 12 месяцев.
Тарифы действительно изменили географию американского импорта, а торговый дефицит с Китаем сократился. Однако значительная часть торговли не исчезла, а просто перенаправилась в другие страны. Теперь три крупнейших дефицита США в торговле товарами приходятся на Мексику, Тайвань и Вьетнам.
Обещанного возвращения производства в США также не произошло. На протяжении большей части 2025 года американская промышленность потеряла десятки тысяч рабочих мест. И хотя в 2026 году сектор начал демонстрировать умеренное восстановление, общая занятость лишь незначительно превышает уровень, существовавший на момент введения тарифов.
Теперь стало очевидно: компании не строят заводы, основывая свои решения на 90-дневной тарифной паузе или рамочном соглашении, условия которого могут не пережить очередной президентский указ. И вновь неопределенность, которая должна была стать рычагом давления, дала обратный эффект. Более трех четвертей производителей, опрошенных Национальной ассоциацией производителей США в течение 2025 года, назвали неопределенность торговой политики своей главной проблемой.
Торговые партнеры США также сделали собственные выводы. Канада — крупнейший торговый партнер Соединенных Штатов — в августе приостановила переговоры после того, как американская администрация в последний момент выдвинула новые требования. Премьер-министр Марк Карни назвал их экономически нецелесообразными и несправедливыми.
Объясняя решение выйти из переговоров, Карни заявил, что подход США «поставил под сомнение надежность любой сделки».
Теперь правительства и инвесторы вынуждены постоянно учитывать риск произвольных решений американской исполнительной власти. Независимо от того, кто победит на президентских выборах 2028 года, формальные торговые соглашения с США больше не гарантируют, что их конкретные условия сохранятся хотя бы в среднесрочной перспективе.
Столкнувшись с неопределенностью, порожденной этой стратегией, все больше стран начинают искать альтернативы. И их внимание все чаще обращается к Европе — второму по величине потребительскому рынку мира.
На протяжении десятилетий стандартная критика ЕС как экономического партнера заключалась в том, что он слишком медлителен, чрезмерно связан правилами и ограничен необходимостью находить консенсус между 27 государствами-членами. Эта критика небезосновательна.
Однако правила, усложняющие процесс принятия решений в ЕС, создавались для решения конкретной и чрезвычайно сложной задачи: сделать возможной экономическую интеграцию на континенте, где размеры и возможности национальных экономик существенно различаются.
Те самые правила, которые замедляют принятие решений, одновременно гарантируют, что Франция и Германия не смогут просто проигнорировать позицию Нидерландов или навязать свои условия Португалии. Именно такую цену крупные экономики согласились заплатить, чтобы привлечь к интеграции более мелкие государства.
Правила единого рынка — равные условия конкуренции, общая внешнеторговая политика и юрисдикция Суда Европейского союза — создавались для того, чтобы сделать членство привлекательным для менее влиятельных стран, гарантируя им, что более сильные государства не смогут единолично диктовать условия.
Никто не предполагал, что эти же правила превратятся в преимущество в мире, где все большую роль играют политическая нестабильность и власть исполнительных органов.
Правила единого рынка одинаково обязательны для всех государств-членов. Франция не может в одностороннем порядке предоставить преференции собственной промышленности. Германия не может отказаться от общей внешнеторговой политики только потому, что новому правительству она кажется неудобной.
Ограничения, которые раздражают европейские правительства, когда им необходимо действовать быстро, — это те же самые ограничения, которые обеспечивают долговечность европейских обязательств. Их нельзя отменить результатами одних выборов. Новый исполнительный акт не способен за одну ночь изменить условия соглашения.
Именно поэтому соглашение, заключенное по правилам Брюсселя, обеспечивает иной уровень гарантий, чем договоренность, достигнутая с Вашингтоном.
В ЕС торговые соглашения должны пройти переговоры под руководством Европейской комиссии, получить одобрение квалифицированного большинства государств-членов в Европейском совете и, наконец, согласие Европейского парламента, прежде чем полностью вступить в силу.
Новые защитные тарифы могут вводиться только после проведения Еврокомиссией официального расследования, которое ограничено установленными законом сроками и должно основываться на доказательствах ущерба европейской промышленности.
В Брюсселе нет аналогов таких американских механизмов, как разделы 301 или 232 законодательства США, позволяющих президенту по своему усмотрению вводить или отменять тарифы.
Та же логика, которая ограничивает Францию и Германию внутри ЕС, определяет и внешнюю политику блока: Евросоюз выступает партнером, связанным правилами, а не стороной, навязывающей условия благодаря превосходству в силе.
Великобритания попыталась пойти другим путем. Ее лидеры, включая тогдашнего премьер-министра Бориса Джонсона, утверждали, что страна с такими масштабами экономики и торговыми связями сможет добиться большего за пределами европейских правил. В 2016 году британцы проголосовали за выход из ЕС.
С тех пор британский бизнес обнаружил, что правила, которые раньше казались ограничивающими, на самом деле выполняли роль несущих конструкций.
Управление бюджетной ответственности Великобритании подсчитало, что Brexit привел к сокращению торговли с Европой на 15% и снижению производительности экономики на 4%, что эквивалентно потерям примерно в $135 млрд ежегодно.
Всеобъемлющее соглашение о свободной торговле с США, которое ведущие сторонники Brexit называли практически гарантированным, так и не появилось.
Вместо этого в мае 2025 года стороны заключили четырехстраничное необязывающее рамочное соглашение, предусматривавшее снижение тарифов для определенной квоты британских автомобилей и некоторые послабления для аэрокосмической отрасли. Однако и эти договоренности оказались подвержены той же нестабильности, которая стала отличительной чертой торговой политики США.
Теперь Лондон движется в противоположном направлении, ведя переговоры с Брюсселем о более тесном сближении регулирования в сельском хозяйстве, энергетике и обороне. Пока это лишь скромные шаги к восстановлению экономических отношений, от которых Великобритания сама отказалась.
Когда страны заключают соглашения с ЕС, они фактически присоединяются к системе, главная задача которой — сохранение правил и стабильности. Эта система изначально создавалась так, чтобы переживать политические циклы отдельных государств-членов.
Доступ к единому рынку ЕС с его 450 млн потребителей ценен сам по себе. Гораздо реже учитывается ценность институциональной системы, которая прилагается к этому доступу.
ЕС не ставил перед собой цель создать именно такой вид экономической силы и, как следствие, похоже, сам не до конца осознает, каким ресурсом обладает.
Это особенно ярко проявилось в 2025 году, когда Брюссель, опасаясь торговой войны, растратил значительную часть собственных рычагов давления и согласился на явно несбалансированное рамочное соглашение с Вашингтоном. По его условиям ЕС принял 15-процентные тарифы на большую часть своего экспорта и обязался осуществить закупки американских энергоносителей и инвестиции на сотни миллиардов долларов.
Однако отношение к этому преимуществу, возможно, начинает меняться.
В феврале 2026 года председатель Европейского совета Антониу Кошта назвал единый рынок европейской «сверхдержавой», а сам ЕС — «надежным партнером для тех, кто стремится к предсказуемому и основанному на правилах сотрудничеству в условиях все более сложной геополитической обстановки».
Страны сближаются с ЕС не только из-за масштабов его рынка, но и потому, что предлагаемые им условия обладают долговечностью.
Министр иностранных дел Индии Субраманьям Джайшанкар после подписания торгового соглашения между Индией и ЕС сформулировал это прямо: «В многополярном и неопределенном мире партнерство Индии и ЕС станет фактором стабильности и устойчивости».
Дополнительным подтверждением служат сами соглашения.
Например, соглашение ЕС с Mercosur, временно вступившее в силу в мае, было наконец подписано после более чем 25 лет переговоров. Это крупнейшее торговое соглашение, когда-либо заключенное Брюсселем. Оно создает торговую зону с населением более 700 млн человек, объединяя Европу и четыре страны Mercosur — Аргентину, Бразилию, Парагвай и Уругвай.
ЕС и до этого являлся крупнейшим иностранным инвестором в регионе: по состоянию на 2023 год объем европейских инвестиций в четыре экономики составлял $453 млрд. Однако ежегодная торговля между двумя блоками, которая сейчас превышает $125 млрд, как ожидается, к 2040 году увеличится на 40%.
Для полного вступления соглашения в силу по-прежнему необходимо согласие Европейского парламента и рассмотрение Судом ЕС.
В отличие от соглашений исполнительной власти, которые могут быть отменены практически мгновенно, торговые обязательства ЕС должны пройти целую полосу институциональных проверок, прежде чем приобретут постоянный характер.
После ратификации соглашения Бразилией президент Луис Инасиу Лула да Силва представил его не просто как достижение торговой политики, а как подтверждение приверженности многостороннему сотрудничеству в эпоху односторонних тарифов.
«В то время как односторонние действия изолируют рынки, а протекционизм сдерживает глобальный рост, два региона, разделяющие демократические ценности и приверженность многостороннему сотрудничеству, выбирают другой путь», — заявил он.
В сентябре 2025 года Брюссель также завершил почти десятилетние переговоры по соглашению с Индонезией. Оно охватывает крупнейшую экономику Юго-Восточной Азии с населением 280 млн человек и отменяет тарифы на 98% товаров, которыми торгуют стороны.
Что особенно важно, Индонезия согласилась отменить требования по использованию местных компонентов в цепочках поставок электромобилей и возобновляемой энергетики. Это стало серьезной уступкой со стороны страны, которая использовала такие требования для привлечения производственных инвестиций.
Подписывая соглашение, еврокомиссар по торговле Марош Шефчович назвал его «четким сигналом того, что ЕС и Индонезия выбирают открытость и партнерство… в мире растущего протекционизма».
Брюссель, возможно осознав, что ему действительно есть что предложить партнерам, с тех пор повысил уровень своих амбиций.
Переговоры с Австралией, начавшиеся в 2018 году и завершившиеся в марте, объединили торговое соглашение с партнерством в сфере безопасности и обороны.
Эта комбинация предоставляет ЕС преференциальный доступ к австралийскому литию, марганцу и другим критически важным минералам, необходимым для производства аккумуляторов электромобилей и развития цепочек поставок в сфере возобновляемой энергетики.
Премьер-министр Австралии Энтони Албаниз назвал соглашение инструментом укрепления устойчивости «во все более неопределенной глобальной торговой среде».
Самое амбициозное из последних соглашений было заключено с Нью-Дели в январе и завершило переговоры, начавшиеся почти два десятилетия назад.
Сделка открывает для европейского экспорта рынок почти в 1,5 млрд человек, экономика которого растет примерно на 7% ежегодно.
Индийские тарифы на автомобили из ЕС, ранее превышавшие 100%, снизятся до 10%. Пошлины на оборудование, химическую и фармацевтическую продукцию, которые сейчас достигают 44%, в основном будут отменены. Тарифы на вино, составлявшие 150%, сократятся до 20–30%.
Ожидается, что к 2032 году соглашение позволит удвоить экспорт ЕС в Индию.
В сфере услуг Евросоюз сделал самое выгодное предложение, которое когда-либо предоставлял торговому партнеру, открыв для индийских компаний 144 подсектора. Индия, в свою очередь, открыла 102 подсектора для европейского бизнеса.
Одновременно с экономическим пакетом было подписано партнерство в сфере безопасности и обороны.
Мотивы Индии были очевидны: после того как американские тарифы на индийские товары достигли 50%, Нью-Дели начал искать новые рынки и способы снизить зависимость от торговой политики Вашингтона.
Премьер-министр Индии Нарендра Моди заявил, что соглашение «обещает создать беспрецедентные возможности и открыть новые направления для роста и сотрудничества».
ЕС, в свою очередь, по словам председателя Еврокомиссии Урсулы фон дер Ляйен, стремился «сократить стратегическую зависимость в условиях, когда мировая торговля превращается в оружие».
Обе стороны получили то, чего добивались.
Разумеется, проблемы сохраняются, и многие европейские экономики испытывают серьезные трудности.
Прямые иностранные инвестиции в Европу в 2025 году сократились на 7%, что стало частью более широкого глобального спада, вызванного геополитической неопределенностью.
Доля промышленности в ВВП ЕС снизилась с 17% в 2000 году до нынешних 14%. Предложенный в марте Закон об ускорении промышленного развития предусматривает увеличение этого показателя до 20% к 2035 году.
Однако достижение этой цели потребует устойчивой политической воли на протяжении нескольких электоральных циклов, а также институциональных возможностей, которых пока в полной мере не существует.
Европейским экономикам угрожает и резкий рост китайского экспорта, часть которого была перенаправлена в Европу из-за американских тарифов.
Президент Франции Эммануэль Макрон назвал наплыв качественных, но доступных по цене китайских товаров вопросом жизни и смерти для европейской промышленности.
ЕС оказался одновременно в двух ролях: привлекательного торгового партнера для стран, перестраивающих свои экономические связи, и рынка сбыта для избыточных производственных мощностей китайской экономики, продукцию которых Китай не способен полностью поглотить внутри страны.
Управление этим противоречием — необходимость оставаться достаточно открытым, чтобы сохранять доверие партнеров, и одновременно достаточно протекционистским, чтобы поддерживать внутри Европы политическую поддержку этой открытости, — становится главным вызовом европейской промышленной политики.
Внутри самой Европы также усиливается политический риск.
Репутация ЕС как надежного торгового партнера зависит от устойчивости его институциональной архитектуры: правил единого рынка, юрисдикции Суда ЕС и общей внешнеторговой политики.
Эти институты гораздо устойчивее к результатам отдельных выборов, чем, как выяснилось, американская торговая политика. Изменение институциональной архитектуры ЕС потребовало бы устойчивого политического большинства во многих государствах-членах на протяжении длительного периода.
Это серьезное препятствие. Однако рост популярности партий, скептически относящихся к европейской интеграции, вызывает беспокойство.
«Альтернатива для Германии» (AfD) получила более 20% голосов на выборах в Германии в 2025 году. Французское «Национальное объединение», хотя и отказалось от требований выхода страны из ЕС, теперь открыто выступает за приоритет национальной конституции над законодательством Евросоюза и намерено оспаривать регулирующие полномочия Брюсселя изнутри.
Программы этих партий различаются, однако обе выступают за возвращение части полномочий национальным правительствам, ослабление юрисдикции Суда ЕС и смягчение общих правил, благодаря которым обязательства Евросоюза воспринимаются внешними партнерами как надежные.
Если подобные настроения на протяжении длительного времени будут укрепляться сразу в нескольких странах ЕС, они способны подорвать ту самую институциональную архитектуру, которая сегодня делает Евросоюз столь ценным партнером.
Наконец, Европейский союз сталкивается с серьезными геополитическими уязвимостями.
Система, требующая достижения консенсуса между 27 государствами-членами, не предназначена для стремительного реагирования на кризисы. ЕС по-прежнему испытывает последствия энергетического кризиса, находится под давлением угрозы российской агрессии и сталкивается с внутренними разногласиями по поводу войн на Ближнем Востоке.
Когда обстоятельства требуют геополитической гибкости и скорости, институциональная медлительность ЕС становится не преимуществом, а недостатком.
Традиционно считалось, что распад мирового порядка во главе с США приведет к формированию двух блоков — одного вокруг Вашингтона, другого вокруг Пекина. Возможно, именно так и произойдет.
Но существует и другой сценарий.
Вместо появления еще одного жестко оформленного блока может возникнуть сеть пересекающихся двусторонних, многосторонних и межрегиональных соглашений. Они будут формировать долгосрочную структуру мировой торговли, снижать тарифы, закреплять связи между цепочками поставок в юридически обязательных рамках и расширять действие общих правил посредством доступа к рынкам, а не принуждения.
Брюссель не ставил перед собой цель создать подобную сеть. Он заключал соглашения с Австралией, Индией, Индонезией и Mercosur исходя из конкретных особенностей отношений с каждым из этих партнеров.
Однако в совокупности эти договоренности начинают складываться в нечто значительно более масштабное.
Вашингтон не исключен из этой архитектуры. Но если будущая американская администрация решит присоединиться к ней, ей придется действовать по правилам, которые писала не она.
Для Вашингтона это непривычная позиция.
Если подобная сеть окажется устойчивой, она продемонстрирует, что по-прежнему существует способ организации мировой экономики, способный самостоятельно формировать надежность и доверие и основанный на принципах, отличных от тех, которые предлагают Пекин или Вашингтон.
Европейский союз, который долгое время высмеивали за институциональную осторожность и сложность, неожиданно оказался обладателем именно той стабильности, которая необходима в нынешнюю эпоху потрясений.
Брюсселю необходимо осознать это преимущество и начать рассматривать устойчивость собственной институциональной системы как сознательно используемый стратегический ресурс, а не случайную особенность.
Однако значение этого опыта выходит далеко за пределы Брюсселя.
Наблюдая за происходящим сегодня, государства могут прийти к выводу, что в нестабильном мире главными атрибутами силы являются свобода действий исполнительной власти и готовность превращать экономические отношения в оружие.
Опыт Европейского союза свидетельствует об обратном.
