Гибель секретаря Высшего совета национальной безопасности Ирана Али Лариджани может стать переломным моментом для всей политической системы Ирана, но не в упрощенном смысле «конца умеренных». В интервью Minval Politika политический аналитик Дмитрий Бридже подробно объясняет, почему речь идет о гораздо более глубоком процессе: утрате системного прагматизма, усилении силового блока и постепенном снижении качества управления внутри Исламской Республики.
— Можно ли считать гибель Али Лариджани переломным моментом для так называемых умеренных сил в иранской политике?
— Гибель Лариджани действительно можно рассматривать как рубежный момент для иранской политической системы, но не в упрощенном смысле, будто бы с его смертью исчезли все «умеренные». Гораздо точнее сказать, что Иран потерял одну из последних по-настоящему системных фигур, способных соединять в одном лице аппаратный опыт, политическую лояльность, переговорную гибкость и понимание того, как удерживать государство в рабочем состоянии в условиях войны, санкций и внутреннего давления.
Ряд СМИ описывает Лариджани не как либерального реформатора, а как ключевого консервативного прагматика, глубоко встроенного в саму конструкцию Исламской Республики — человека, имевшего влияние на ядерный трек, связи с силовыми структурами и вес в высших политических кругах. Поэтому его смерть — это не столько конец мифических «умеренных», сколько тяжелый удар по системному прагматизму как механизму балансировки внутри режима.
Да, в значительной степени это действительно удар по перспективам прагматического крыла внутри режима, но не потому, что Лариджани был сторонником западной модели нормализации, а потому, что он представлял собой очень редкий для современного Ирана тип игрока — политического тяжеловеса, способного разговаривать и с силовиками, и с духовенством, и с бюрократией, и с внешними посредниками. Он был нужен режиму именно как человек, который мог обеспечить не идеологическую чистоту, а управляемость.
В условиях, когда верхушка страны несет тяжелые потери, такие фигуры становятся особенно важны. Их устранение означает, что пространство для рационального маневра сужается, а решения начинают приниматься либо под давлением чрезвычайной логики, либо под влиянием тех центров силы, которые располагают вооруженным ресурсом, а не политическим искусством посредничества.
— Насколько уникальной была его роль как гражданского администратора? Означает ли его устранение окончательный сдвиг власти в сторону силового блока?
— Во втором вопросе о его уникальности как гражданского администратора как раз и находится ключ к пониманию проблемы. Лариджани был уникален не потому, что он стоял вне системы, а потому, что он был глубоко внутри нее и при этом не сводился к одной-единственной корпорации интересов. Он не был только человеком парламента, только дипломатом или только силовиком. Его политическая биография охватывала руководство Совбезом, работу по ядерному направлению, парламент, государственное медиапространство, консультативные функции при верховной власти и взаимодействие с внешними партнерами.
Ведущие агенства отмечали, что он был одной из центральных фигур безопасности и внешней политики Ирана, и что после смерти верховного лидера именно Лариджани считался одной из фигур, фактически удерживавших систему в собранном состоянии. И вот именно такого типа люди в авторитарных режимах наиболее ценны: они не обязательно самые громкие, но именно они не дают системе распасться на параллельные вертикали.
Поэтому да, его устранение вполне можно трактовать как усиление окончательного сдвига центра тяжести в сторону силового блока, прежде всего Корпуса стражей исламской революции и связанных с ним структур. Но здесь важно избегать банальной формулы «теперь КСИР захватил власть» — на деле этот процесс шел давно. Просто при жизни таких фигур, как Лариджани, силовой блок был вынужден существовать в более сложной архитектуре, где требовались согласования, аппаратные компромиссы, консультации и определенная политическая упаковка решений. После его гибели этот буфер резко ослаб.
Есть мнение, что на фоне гибели ключевых лидеров реальная власть все больше смещается к КСИР, а армия и силовые структуры действуют все более автономно, опираясь на заранее отработанные схемы и собственную логику выживания режима.
— Есть ли в нынешней системе фигуры, сопоставимые с Лариджани по уровню влияния и компетенций? Кто теперь может взять на себя эту роль?
— Полноценного аналога сейчас почти не видно. Есть фигуры с амбициями, есть игроки с аппаратным ресурсом, есть силовые координаторы, но человека, который одновременно обладал бы настолько же широким институциональным охватом, опытом кризисного управления и авторитетом в разных сегментах элиты, сейчас не просматривается.
В экспертных кругах указывают на усиливающуюся роль спикера парламента Мохаммад-Багера Галибафа, который все более явно становится центральной фигурой в Тегеране. Но Галибаф — это политик совсем другого склада. Он способен консолидировать элиты, потому что связан и с КСИР, и с исполнительной системой, и с парламентом, однако его политический профиль изначально гораздо более силовой.
Если Лариджани был архитектором баланса, то Галибаф — больше менеджер мобилизационного режима. Он может унаследовать часть функций Лариджани, но не его политическую природу.
Теоретически часть функций Лариджани может быть распределена между несколькими центрами. Формальный политический трек способен взять на себя часть президентской администрации, аппаратно-координационные функции — Совбез и парламентское руководство, а стратегический контроль — окружение нового верховного лидера и силовые центры. Но как раз распределение функций между несколькими игроками само по себе снижает качество управления.
Когда уходит фигура, которая собирала систему воедино, ее место редко занимает один равновеликий игрок. Гораздо чаще начинается дробление, когда один контролирует безопасность, другой — аппарат, третий — внешние контакты, четвертый — внутриполитическую легитимацию. Формально система продолжает работать, но фактически становится менее цельной и менее предсказуемой.
— Насколько вероятно теперь усиление более радикальных политиков?
— Что касается вероятности усиления более радикальных политиков, то она, на мой взгляд, очень высока. Причем речь не только о людях с максимально жесткой риторикой, а о самой логике управления.
Любой режим, оказавшийся под внешним военным давлением и переживший серию точечных ликвидаций в верхушке, почти неизбежно начинает отдавать приоритет тем, кто предлагает быстрые, силовые, дисциплинарные и мобилизационные решения. На языке политической науки это означает сдвиг от гибридной элитной коалиции к доминированию coercive apparatus, то есть аппарата принуждения.
В Иране это означает усиление не просто «ястребов», а институциональной культуры подозрительности, закрытости, чрезвычайщины и мести. Ряд СМИ указывает также, что, несмотря на удары по верхушке, внутренние структуры контроля — прежде всего Басидж и силовые органы — сохраняют хватку и не демонстрируют признаков распада. Это особенно важно, поскольку радикализация в Иране сегодня, вероятно, пойдет не через хаотический популизм, а через усиление дисциплинарного государства.
То есть усиление более радикальных фигур возможно не потому, что общество вдруг решило пойти за ними, а потому, что именно они оказываются институционально выигрышными в обстановке кризиса. И это, пожалуй, главный риск: чем меньше внутри режима остается людей, умеющих соединять идеологию с прагматизмом, тем выше вероятность, что стратегические решения будут приниматься в более узком круге силовиков, которые будут мыслить не категориями долгосрочной устойчивости, а категориями сдерживания, возмездия и выживания любой ценой.
В краткосрочной перспективе это может даже укрепить режим. В среднесрочной — ухудшить его адаптивность.
— Диалог с Западом будет выстраиваться иначе или его не будет вовсе? Как это может отразиться на перспективах восстановления соглашений по иранской ядерной программе?
— Это, пожалуй, самый чувствительный вопрос. Здесь ответ должен быть максимально трезвым.
Полностью диалог не исчезнет, потому что даже самые жесткие системы оставляют каналы связи, особенно когда речь идет о санкциях, войне, посредничестве и ядерном сдерживании. Но характер этого диалога теперь почти неизбежно изменится.
Лариджани был связан с ядерным треком и участвовал в усилиях по выстраиванию каналов с США, в том числе через посредников в Омане. Это принципиально важно: такие контакты в иранской системе всегда требуют не просто технических дипломатов, а фигур, обладающих доверием режима и способных гарантировать, что переговоры не будут восприняты как капитуляция. Лариджани как раз принадлежал к числу немногих, кто мог вести жесткий торг и при этом сохранять легитимность внутри системы.
После его гибели переговорный трек не обязательно исчезнет, но он станет беднее по качеству и уже по политическому маневру. Это значит, что в дальнейшем контакты с Западом будут проходить либо через более слабых посредников, либо под куда более жестким контролем силового крыла. А это принципиально меняет саму природу переговоров.
Вместо стратегии «обмен уступок на снятие давления» появляется логика «тактическая пауза без политического доверия». В таком режиме можно договариваться о частичных, временных, узких шагах, но крайне трудно выйти на масштабную архитектуру наподобие полноценного восстановления большой ядерной сделки.
— Насколько серьезно пострадает устойчивость системы управления в кризисной ситуации? Система развалится или станет менее эффективной?
— Здесь я бы предостерег от двух крайностей. Первая крайность — утверждать, что Иран вот-вот развалится. Вторая — считать, что система вообще ничего не почувствует. Реальность, скорее всего, находится посередине. Иранская государственная модель многослойна, а потому способна переживать тяжелые кадровые потери без немедленного институционального коллапса. Это важное замечание. Исламская Республика строилась именно как режим с множеством перекрывающихся центров власти, параллельных структур и дублирующих контуров управления. Такая конструкция затрудняет реформы, но зато помогает выживать в кризисах. Именно поэтому я не думаю, что система рухнет одномоментно.
Но не рухнуть — еще не значит сохранить прежнюю эффективность. И вот здесь последствия гибели Лариджани могут оказаться очень серьезными. Система, вероятнее всего, сохранится, но станет менее гибкой, менее интеллектуально координированной и менее способной к тонкой политической настройке. Она продолжит функционировать, но качество управления снизится.
Вырастет нагрузка на каналы неформального согласования. Усилятся трения между политическими, военными и религиозными центрами. Увеличится риск того, что решения будут приниматься быстрее, но хуже; жестче, но менее продуманно; лояльнее с точки зрения идеологии, но слабее с точки зрения долгосрочной государственности.
Это и есть главный эффект таких потерь для авторитарных систем: они не обязательно ломаются сразу, но начинают хуже думать.
Гибель Али Лариджани — это не просто ликвидация крупного чиновника и не просто эмоциональный удар по иранской элите. Это устранение одного из последних крупных системных посредников, который удерживал связь между силой, бюрократией, идеологией и дипломатией.
Поэтому главный риск для Ирана сейчас не мгновенный крах режима, а его быстрое перерождение в более силовую, менее гибкую и более опасную для самой себя модель управления.
И чем дольше будет сохраняться кризисный военный контекст, тем выше вероятность, что именно такая модель закрепится надолго.
