В центре Гаваны огромная груда обломков песочного цвета занимает целый городской квартал. Это всё, что осталось от Высшего института промышленного дизайна — величественного здания, которое за 166 лет своего существования успело побывать клубом испанских офицеров, местом размещения американских оккупационных сил после 1898 года, Министерством здравоохранения Кубы и, наконец, школой дизайна. Об этом пишет Foreign Affairs.
Здание признали непригодным для эксплуатации ещё несколько лет назад. В 2025 году там произошло два частичных обрушения. Государство так и не направило никого для его ремонта. В феврале этого года оставшаяся часть здания внезапно рухнула, погребя под собой нескольких самовольно поселившихся там людей. Когда мы побывали на этом месте в июне, худые мужчины карабкались по неровной поверхности руин, выламывая куски кирпича, которые затем уносили, чтобы строить из них самодельные жилища.
Если Куба продолжит двигаться по нынешней траектории, её ждёт судьба этой школы дизайна: впереди — ускоряющийся распад государства и экономики. Если этот курс не будет вскоре изменён, восстановить остров как стабильную, процветающую и демократическую страну может стать практически невозможно.
Ещё несколько месяцев назад большинство наблюдателей не ожидали именно такого — медленного распада. После того как в феврале появилась угроза введения пошлин против стран, поставляющих нефть Кубе, президент Дональд Трамп заговорил о возможности военных действий, а СМИ сообщили о тайных переговорах между Гаваной и Вашингтоном, многие полагали, что либо соглашение о разделе власти, либо военная операция по венесуэльскому сценарию неизбежны.
К концу мая такой сценарий стал выглядеть менее вероятным. К тому моменту, как сообщала Miami Herald, переговоры по неофициальным каналам провалились из-за противодействия республиканцев из Флориды и отказа Гаваны принять предложение Вашингтона: американские инвестиции и поставки нефти в обмен на отстранение президента Мигеля Диас-Канеля и приватизацию государственной нефтяной компании Кубы.
В июне Гавана провела 176 экономических реформ, расширив пространство для деятельности частного сектора, однако Вашингтон это не удовлетворило. Разрешив ограниченные поставки американского топлива и продовольствия на остров через частных дистрибьюторов, администрация Трампа одновременно ввела новые санкции против государственных компаний и представителей режима.
В августе госсекретарь Марко Рубио заявил Axios, что временные рамки политики в отношении Кубы изменились. По его словам, потребуется «терпение и настойчивость», а режим может сохраниться до 2028 года или даже дольше.
Слова Рубио можно интерпретировать по-разному. Одна из версий заключается в том, что администрация блефует. Она угрожает сохранять нынешнее чрезвычайно сильное санкционное давление либо для возобновления зашедших в тупик переговоров, либо для того, чтобы ввести режим в заблуждение перед возможной военной операцией.
Другая версия состоит в том, что на фоне вовлечённости США в конфликт с Ираном и необходимости заниматься Венесуэлой Куба просто опустилась в списке приоритетов. Администрация фактически оставила остров «на системе жизнеобеспечения»: американского топлива и продовольствия разрешено поставлять частным компаниям ровно столько, чтобы предотвратить социальный коллапс, но какого-либо нового плана в остальном нет. Политика в отношении Кубы переведена на автопилот.
Третья версия заключается в том, что администрация пришла к выводу: единственный жизнеспособный путь к смене режима — ждать, пока однопартийная система разрушится изнутри, даже если этот процесс окажется долгим, мучительным и непредсказуемым.
Как бы то ни было, за пределами Кубы мало кто в полной мере осознаёт, насколько экономический и государственный кризис — вызванный нежеланием режима проводить реформы и ускоренный американскими санкциями — уже меняет остров.
Если не считать способности к политическим репрессиям, государство стремительно слабеет. Экономика сокращается, а неравенство растёт, формируя многочисленный низший социальный слой, слишком бедный, чтобы полноценно участвовать в формирующемся частном секторе. Социальные связи разрушаются, преступность растёт, а резкое падение рождаемости и массовая эмиграция деформируют демографическую структуру Кубы.
Все эти тенденции появились задолго до прекращения зарубежных поставок нефти и введения последних санкций — несколько лет, а то и десятилетий назад. Однако сейчас каждая из них, по всей видимости, ускоряется.
Опасность заключается в том, что чем дольше сохраняется нынешний тупик, тем сильнее эти проблемы будут закрепляться в качестве исходных условий для любого будущего переходного периода. Это сокращает шансы Кубы когда-либо стать эффективно управляемой страной и одновременно повышает вероятность ещё более дисфункционального и хаотичного будущего.
Если в ближайшее время ничего не изменится, будущему переходному правительству однажды придётся оказаться в столь же безвыходном положении, как мужчинам на руинах института дизайна: пытаться построить из обломков нечто безопасное, пригодное для жизни и долговечное.
В Гаване я услышал шутку: «В этой стране работают только две вещи: аппарат государственной безопасности и больницы».
В отношении больниц это было слишком щедрое утверждение. В отношении госбезопасности — справедливое.
Репрессии — единственное, с чем кубинское государство по-прежнему справляется хорошо. И дело, судя по всему, не в изобилии ресурсов, а в совершенно рациональном единстве руководства.
Штаб-квартира Управления пенитенциарных учреждений, которое руководит тюремной системой страны, выглядит столь же обветшалой, как и любое другое здание в центре Гаваны: разбитые окна там закрыты картоном. Однако генералы и руководители спецслужб прекрасно понимают, сколько они потеряют в случае политической либерализации. Если администрация Трампа и пыталась убедить некоторых из них в существовании безопасных путей выхода из нынешней системы, добиться успеха ей, по всей видимости, не удалось.
Поэтому они держатся вместе, а репрессивный потенциал государства остаётся неизменным.
Кубинцы, с которыми я разговаривал, на удивление открыто критиковали режим — прямо на улицах и даже там, где их могли услышать соседи. Так поступали практически все. Однако никто не сказал, что готов принять участие в публичном протесте, поскольку это почти наверняка приведёт к задержанию.
Чтобы никто об этом не забывал, возле домов семей арестованных лидеров протестов припаркованы полицейские автомобили — зловещее напоминание. В условиях острейшего дефицита топлива показательно, что режим всё же находит бензин для таких машин.
Однако практически по всем остальным параметрам кубинское государство гораздо слабее, чем представляют многие иностранные наблюдатели — как правые, воображающие антиамериканского Левиафана, так и левые, продолжающие верить в иллюзию нормально функционирующих школ и больниц.
Более точное определение дал один европейский дипломат в Гаване: «авторитарная анархия» — государство, которое всё ещё способно подавлять политическое самовыражение, но всё меньше способно предоставлять общественные услуги или предотвращать беспорядки.
Возьмём здравоохранение, которое долгое время считалось одним из главных достижений кубинского государства. Доступ к лучшим клиникам всегда зависел от связей. Однако вплоть до начала 2010-х годов показатели здоровья населения Кубы, обеспеченные хорошо подготовленными врачами и значительными государственными инвестициями, были одними из лучших в Латинской Америке.
Сегодня в большинстве больниц не хватает основных расходных материалов и лекарств, из-за чего пациенты вынуждены покупать на чёрном рынке всё — от антибиотиков до пил для ампутаций.
Хотя многие врачи в сложившихся условиях делают всё возможное, нищенские государственные зарплаты привели к тому, что взяточничество становится всё более распространённым. Выпускники медицинских вузов уходят работать в новые частные отрасли, не связанные с медициной, либо эмигрируют.
Результаты очевидны: младенческая смертность, некогда одна из самых низких в регионе, с 2018 года выросла более чем вдвое, а заболевания, переносимые комарами, которые государству прежде удавалось сдерживать, вернулись. Только лихорадкой чикунгунья в 2025 году заразилась, по некоторым оценкам, до трети населения. Резко выросло также число случаев денге и вируса Зика.
Резко растёт и насильственная преступность, прежде почти неизвестная на острове. Это ещё один признак беспорядочного отступления государства.
Отсутствие надёжной официальной статистики затрудняет подтверждение масштабов этой тенденции, и уровень насилия на Кубе всё ещё значительно ниже, чем в некоторых соседних странах. Однако страх перед грабежами и нападениями уже изменил повседневную жизнь многих кубинцев.
Жители Карденаса, небольшого города в двух часах езды к востоку от Гаваны, стараются не выходить на улицы по ночам. Предполагается, что группы самосуда стоят за растущим числом убийств подозреваемых в преступлениях как там, так и в городе Гуантанамо — не путать с расположенной неподалёку одноимённой американской военной базой.
В Гаване всё чаще рассказывают о кражах со взломом, целью которых становятся солнечные панели и резервуары для воды. Широко распространено мнение, что полиция всё чаще либо отсутствует, либо готова брать взятки.
Пока преступность остаётся преимущественно неорганизованной — её подпитывают крайняя нужда или зависимость от дешёвого синтетического каннабиноида, известного как el químico, который теперь распространён по всему острову. Однако она вполне может перерасти в более организованные формы.
Разрушающиеся электростанции, сокращённый учебный год, отверстия, которые жители Гаваны проделывают в улицах, чтобы откачивать дефицитную воду из коммунальных сетей для перепродажи или личного потребления, — выхолащивание государства заметно повсюду.
Отчасти причиной являются долгосрочные последствия эмбарго, а также прекращение зарубежных поставок нефти с февраля. Однако никто не заставлял кубинское руководство к 2024 году направлять в туризм, недвижимость и гостиничный сектор в 37 раз больше государственных капитальных инвестиций, чем в здравоохранение и образование.
Это была ориентированная на прибыль ставка небольшой группы приближённых к власти лиц — и она провалилась.
Теперь вопрос заключается в том, сможет ли государство вообще выполнять какие-либо функции, включая поддержание общественного порядка, после ещё нескольких лет распада.
Второе крупное изменение, преобразующее Кубу и создающее проблемы для будущего переходного периода, связано с экономикой.
Экономика сокращается: с 2020 года она уменьшилась как минимум на 15% на фоне обвала туризма и ухода иностранных инвесторов, опасающихся новых вторичных санкций США.
В ответ режим неохотно расширил пространство для частного предпринимательства — не потому, что большинство чиновников поддерживают рыночную экономику, а потому, что пришли к выводу: определённая рыночная активность является единственным способом не допустить голода или массового восстания.
После легализации в 2021 году микро-, малых и средних предприятий, известных на испанском языке как MIPYMEs, их количество превысило 10 тыс. По оценкам, на них приходится около 65% всех розничных продаж и 40% общей занятости.
Июньские реформы официально расширили перечень разрешённой частной деятельности. Однако их реализация, вероятно, будет ограничена американскими санкциями, отсутствием доверия к режиму со стороны внутренних и иностранных инвесторов, а также разногласиями внутри самой власти.
Рост частного сектора был позитивным и необходимым явлением. В условиях кризиса он позволил сохранить хотя бы часть товаров на полках магазинов и сделал часть населения менее зависимой от государственных зарплат — одного из рычагов влияния режима.
Объединение валют в 2021 году также было необходимым шагом. Несмотря на катастрофическую реализацию, уничтожившую покупательную способность большинства кубинцев, оно положило конец системе двойной валюты, которая искажала цены и скрывала низкую эффективность государственных предприятий.
Однако конкретная форма, в которой на Кубе укореняются рыночные отношения, опасна для будущего страны: значительная часть населения слишком бедна, чтобы полноценно участвовать в них, верховенство закона отсутствует, а разрыв между победителями и проигравшими постоянно увеличивается.
Несколько кубинцев, с которыми мы разговаривали, сказали, что ощущают себя словно в России 1990-х годов — эпохе непрозрачных сделок и нечестной конкуренции, которая привела не к массовому процветанию, а к появлению олигархов и обнищанию широких слоёв населения.
Чаще всего они повторяли слово reparto — «раздел», то есть фактический раздел страны.
Люди, связанные с режимом, находятся в наиболее выгодном положении. Владельцы MIPYMEs также уже получили доступ к новым экономическим возможностям. Тем временем молодёжь, пожилые люди, работники государственного сектора и многие афрокубинцы всё чаще сталкиваются с трудностями даже в обеспечении себя продовольствием.
Как сказала мне одна кубинка: «Мы прошли самым длинным и болезненным путём к латиноамериканскому капитализму».
Куба воспроизводит худшие черты некоторых экономик Центральной Америки — жёсткие классовые различия, кумовство, зависимость от денежных переводов из-за рубежа и низкую производительность, — но при этом без характерных для этих стран относительно более высоких темпов роста.
Рост неравенства невозможно не заметить. Даже сейчас, когда отключения электроэнергии регулярно продолжаются по два-три дня, в более обеспеченных районах открываются новые рестораны: работают генераторы, горит свет, выступают диджеи, столики заполнены посетителями. Вокруг стоят погружённые во тьму дома, а на улицах накапливаются горы невывезенного мусора.
Такого сценария можно было избежать. Население Кубы по-прежнему остаётся высокообразованным, хотя более высокие зарплаты, которые могут предложить MIPYMEs, переманивают квалифицированных специалистов из их профессиональных сфер.
Переходный процесс, начатый сегодня, всё ещё мог бы открыть Кубе путь к динамичной и справедливой рыночной экономике. Через два-три года такой возможности может уже не быть.
Последнее измерение кубинского кризиса труднее всего измерить, однако именно оно, по словам многих кубинцев, беспокоит их больше всего. Несколько собеседников назвали происходящее «социальным разложением».
Совокупное воздействие массовой эмиграции, стремительного старения населения и растущего разрыва между поколениями создаёт огромные проблемы для будущего Кубы.
С 2020 года население Кубы, по оценкам, сократилось на 13–24%, главным образом вследствие беспрецедентной волны эмиграции. Поскольку среди уехавших непропорционально высока доля женщин репродуктивного возраста, и без того быстрое старение населения ещё больше ускорилось.
По прогнозам властей, к 2050 году каждый третий кубинец будет старше 60 лет против каждого четвёртого сегодня. Это стало бы серьёзной проблемой даже для страны с сильной экономикой и нормально функционирующей пенсионной системой. Для Кубы она может оказаться непреодолимой.
Эмиграция также опустошила целые профессиональные сферы: больницы теряют медицинских работников, школы — учителей, а церкви — даже священников и пасторов. Куба никогда прежде не сталкивалась с подобными масштабами оттока кадров.
Несколько кубинцев среднего возраста сравнили нынешнюю ситуацию с «Особым периодом» 1990-х годов, когда прекращение советской помощи и торговли привело к сокращению экономики примерно на 35%, однако страну покинуло значительно меньше врачей и учителей.
Тогда остров был разорён, но больницы и школы продолжали работать. Сегодня это уже не так.
Углубляется и разрыв между кубинцами, у которых есть родственники за рубежом — а значит, и денежные переводы, позволяющие открыть собственное дело, — и теми, кто таких связей не имеет. Среди последних непропорционально много афрокубинцев.
Жизнь в условиях нехватки продовольствия, электроэнергии и лекарств оказывает и серьёзное психологическое воздействие.
Самую высокую цену платит молодёжь, особенно дети, чьи родители находятся за границей и которые растут в условиях большего голода и социальной изоляции, чем предыдущие поколения. Однако последствия затрагивают всех.
«Это не стойкость», — сказал мне один мужчина в Гаване, имея в виду распространённое клише о якобы уникальной способности кубинцев переносить трудности.
«Люди могут приспособиться ко всему. Мы меняем самих себя, чтобы пережить этот процесс, но это деградация».
Когда 40–50 лет назад карибские и центральноамериканские соседи Кубы начали переход к демократии, мало кто верил в их успех. Большинство из них были гораздо беднее, экономически менее устойчивыми и более неравными обществами, чем сегодня.
И всё же они доказали, что неблагоприятные стартовые условия не предопределяют будущее: большинство этих стран демократизировались, а их экономики выросли и стабилизировались. Куба также могла бы пройти этот путь.
Однако чем дольше сохраняется нынешний тупик, тем слабее становятся такие перспективы.
Сохранение нынешнего уровня давления может привести к внутреннему краху режима — а может и не привести. Но если оно продолжится ещё год или дольше, одно последствие практически неизбежно: Кубой будет становиться всё труднее управлять — кому бы ни принадлежала власть.
Возможно, администрация Трампа не оценила этот риск или сочла его приемлемой ценой за возможность добиться политических перемен.
Примечательно, что некоторые обычные кубинцы пришли к аналогичному выводу. Многие из тех, с кем мы разговаривали, не считали американские санкции главной причиной нынешнего кризиса. Для них вопрос о сохранении или отмене санкций был гораздо менее важен, чем вопрос о сохранении самого режима, поскольку именно его они считали в большей степени ответственным за разрушение экономики.
Новый общенациональный репрезентативный опрос AmericasBarometer показывает схожую картину: 74% респондентов возложили ответственность за нынешний кризис на кубинское правительство и лишь 16% — на США.
Тем не менее риски бессрочного сохранения нынешнего давления огромны. Для обеих стран, пожалуй, одним из худших сценариев стало бы погружение острова в спираль криминального насилия и хаотической неуправляемости.
Продолжительная политика максимального давления также увеличивает стоимость будущего восстановления, тогда как постпереходная Куба будет располагать весьма ограниченными возможностями для финансирования реконструкции.
Только восстановление кубинской электросети, состояние которой ухудшается с каждым новым отключением, по оценкам, обойдётся в $8 млрд.
Стране могут потребоваться годы, чтобы вновь получить доступ к финансированию Международного валютного фонда, Всемирного банка и других многосторонних институтов. Учитывая усталость американского общества от проектов государственного строительства за рубежом, маловероятно, что Конгресс США тем временем согласится покрыть этот дефицит финансирования.
Противоположный курс также имеет свою цену.
Те, кто предлагает нормализацию отношений и отмену эмбарго без существенных политических изменений, должны честно признать, что это означает: согласиться с тем, что кубинцы вопреки своей воле продолжат жить при режиме, который обогащает сам себя, одновременно удерживая граждан в бедности, достаточной для сохранения контроля над ними.
Не следует питать иллюзий относительно того, что при ослаблении санкций кубинское руководство сможет восстановить государственные институты, сократить неравенство или вернуть социальную сплочённость. Цель руководства — сохранить власть.
Возможно, всё ещё существует третий путь: новое предложение о целенаправленном смягчении санкций, ориентированном прежде всего на облегчение гуманитарного кризиса, в обмен на конкретные политические и экономические реформы, способные ослабить контроль режима.
Даже если Гавана прежде отвергала подобные соглашения, попытаться стоит.
Но какой бы путь ни избрал Вашингтон, он должен учитывать цену промедления — уже высокую и продолжающую расти.
