Дональд Трамп шел на второй президентский срок, обещая заканчивать войны, а не начинать новые. В первый год после возвращения в Белый дом казалось, что он действительно готов порвать с прежним курсом Вашингтона: требовал от европейских союзников увеличить расходы на оборону, продвигал переговоры между Россией и Украиной и проводил осторожную разрядку с Китаем, снизив напряженность вокруг Тайваня, пишет Foreign Affairs.
Однако спустя 18 месяцев США оказались втянуты в новую войну на Ближнем Востоке. Несмотря на тактические успехи американских военных, Вашингтон не добился значимой стратегической победы. Более того, по некоторым параметрам Иран сегодня обладает большим влиянием, чем в феврале. Тем не менее Трамп избегает дипломатических компромиссов.
Как и Барак Обама, Трамп обещал вывести страну из бессмысленных «вечных войн» на Ближнем Востоке, но оказался неспособен это сделать. Особенно примечательно, что США вновь увязли в регионе после того, как за последние два десятилетия и американское общество, и многие представители политической элиты пришли к выводу, что подобные войны были ошибкой.
Проблема во многом носит системный характер. Американским президентам относительно легко начать военную операцию. С 1991 года руководители США привыкли применять силу даже ради второстепенных интересов. Краткосрочные риски войны против небольшого удаленного государства или негосударственной группировки зачастую кажутся незначительными, а Конгресс фактически уступил значительную часть своих надзорных полномочий.
Но выйти из таких конфликтов намного сложнее. Вашингтон склонен ставить максималистские цели даже в ограниченных войнах, а президенты не хотят прекращать операции, не выполнив обещанных задач и рискуя получить обвинения в слабости.
При этом реальные издержки войн велики, хотя зачастую остаются незаметными. Они увеличивают государственный долг, перегружают вооруженные силы и отвлекают ресурсы от необходимых военных инвестиций и внутренних приоритетов. Поэтому одного политического желания отказаться от «вечных войн» недостаточно — необходимо сделать применение силы более сложным и менее привлекательным инструментом.
Стратегия национальной безопасности администрации Трампа 2025 года, казалось, предлагала именно такой подход. В отличие от предыдущих документов с длинными перечнями «жизненно важных» интересов, она признавала, что возможности США ограниченны и приоритеты необходимо четко расставлять. В центре внимания оказались Западное полушарие и Индо-Тихоокеанский регион, тогда как эпоха доминирования Ближнего Востока в американской внешней политике объявлялась завершенной.
Большую часть первого года второго срока Трамп в целом придерживался этой линии. Белый дом применял силу за рубежом, включая удары по иранским ядерным объектам и судам в Карибском море, предположительно связанным с наркотрафиком. Одновременно Трамп требовал от союзников в Европе и Азии брать на себя больше ответственности за собственную безопасность и пытался содействовать переговорам по Газе и Украине.
Американо-израильская атака на Иран в июне 2025 года — так называемая 12-дневная война — была относительно короткой и имела конкретную цель. Захват президента Венесуэлы Николаса Мадуро американским спецназом также не перерос в полномасштабную смену режима: Белый дом договорился о передаче власти его вице-президенту Делси Родригес.
Однако эти успехи укрепили неоконсервативное крыло Республиканской партии и усилили аргументы сторонников новых интервенций. Уже через месяц после венесуэльской операции США начали операцию Epic Fury против Ирана, нанося удары по военной инфраструктуре и ликвидируя высокопоставленных представителей режима. Первоначально администрация открыто говорила о смене власти в Тегеране.
Спустя шесть месяцев военный потенциал Ирана серьезно пострадал, но цена для США оказалась высокой. Вашингтон израсходовал значительную часть запасов высокоточных боеприпасов, а американские базы в регионе понесли существенный ущерб. При этом Исламская Республика сохранила власть и расширила возможности угрожать судоходству через Ормузский пролив.
В результате администрация, пришедшая к власти под лозунгом отказа от «вечных войн», столкнулась с той же проблемой, что и ее предшественники: начать военную интервенцию для США значительно легче, чем завершить ее на приемлемых условиях.
Отказ администрации Трампа от принципов собственной Стратегии национальной безопасности отчасти отражает раскол внутри Республиканской партии. Молодые сторонники концепции «Америка прежде всего» скептически относятся к войнам ради смены режимов и особому приоритету Израиля среди союзников США. Однако традиционалисты, сохраняющие представление эпохи Джорджа Буша-младшего о США как проводнике демократизации, по-прежнему влиятельны.
Войну с Ираном часто рассматривают как победу «ястребов», включая госсекретаря Марко Рубио и ныне покойного сенатора Линдси Грэма, над сторонниками сдержанности вроде вице-президента Джей Ди Вэнса. Но дело не только в отдельных политиках: существуют системные факторы, постоянно подталкивающие США к новым конфликтам.
Прежде всего, американским президентам слишком легко применить военную силу. Конституция предоставляет право объявлять войну Конгрессу, однако он не делал этого со времен Второй мировой войны, а последнее разрешение на применение военной силы было принято в 2002 году. США располагают крупной армией, глобальной сетью баз и возможностью быстро перебрасывать силы по всему миру. При отсутствии действенных ограничений начать военную операцию сравнительно просто.
Эту тенденцию усиливают СМИ и союзники. Многие американские телеканалы и крупные издания занимают «ястребиную» позицию, приветствуя начало военных операций, но критикуя последующий вывод сил. Региональные партнеры США также нередко заинтересованы во втягивании Вашингтона в свои конфликты, особенно когда в регионе уже размещены американские войска. В марте Рубио утверждал, что готовящийся удар Израиля подвергнет американских военнослужащих риску ответных атак, а значит, США должны присоединиться к операции.
Свою роль играют и мифы о предыдущих войнах — прежде всего убеждение, что США терпели неудачи не потому, что сами войны были ошибочными или их цели недостижимыми, а из-за неправильной тактики или недостатка ресурсов. Так, республиканцы связывали усиление ИГИЛ с выводом войск Бараком Обамой, а не с вторжением в Ирак в 2003 году. В начале нынешнего конфликта Вэнс, несмотря на свой скептицизм в отношении зарубежных войн, заявил, что доверяет способности Трампа «довести дело до конца».
Те же зарубежные базы и союзы, которые облегчают вступление США в войны, затрудняют выход из них. Победа в холодной войне укрепила в Вашингтоне убеждение, что масштабные цели вроде смены режимов и государственного строительства достижимы. Однако даже военная победа редко гарантирует устойчивую политическую трансформацию, а американские лидеры зачастую не готовы довольствоваться частичным успехом.
Это проявляется и в дискуссии об Украине. Многие представители американского внешнеполитического истеблишмента считают, что, хотя помощь США позволила Киеву отразить первоначальное российское наступление и добиться патовой ситуации, переговорное решение невозможно. При этом мирному процессу мешали не только позиции России, но и слабое управление и недостаток экспертизы с американской стороны.
Похожая логика предшествовала операции Epic Fury. Экономическое давление и угроза применения силы уже позволили Вашингтону начать серьезные переговоры с Ираном. Незадолго до войны Тегеран предлагал прекратить внутреннее обогащение урана, вывезти имеющиеся запасы и вернуть инспекторов МАГАТЭ. Однако администрация отвергла компромисс, сделав ставку на абсолютную победу.
Еще один важнейший фактор — большинство американцев почти не ощущают прямых последствий зарубежных войн. Профессиональная армия означает, что непосредственную цену конфликта платит небольшая часть общества, а современные технологии позволяют вести дальние войны меньшим числом военнослужащих. В Ираке и Афганистане погибли около 7 тысяч американских военных — значительно меньше, чем в Корее или Вьетнаме.
Для большинства граждан главным последствием войны с Ираном стала инфляция из-за перебоев на энергетических рынках. Рост экономики США в 2026 году ожидается ниже прежних прогнозов, а повседневные товары подорожали. Именно рост стоимости жизни подталкивает Трампа к поиску урегулирования.
При этом США начали войну против страны с населением 93 млн человек, уничтожили ее руководство, нанесли удары по военной и гражданской инфраструктуре и способствовали нарушению работы важнейшего энергетического маршрута, тогда как наиболее ощутимым последствием для среднего американца стал рост инфляции до 4,8% в мае, после чего она снизилась до 3,5%. Такая отстраненность общества ослабляет антивоенное давление. Согласно июльскому опросу The Washington Post и Ipsos, война с Ираном сегодня столь же непопулярна, как война во Вьетнаме на шестом году конфликта, однако массовых протестов пока нет.
Скрытый характер издержек может создавать впечатление, что даже такая спорная операция, как Epic Fury, не представляет серьезной проблемы. Потери США в Афганистане и Ираке были значительно ниже, чем в прежних войнах, а финансовые расходы оказались растянуты во времени и переложены на будущие поколения через рост государственного долга.
Однако главная цена носит стратегический характер. Войны на Ближнем Востоке уже ослабили способность США конкурировать с другими великими державами. Особенно остро стоит проблема боеприпасов: Пентагон не способен быстро восполнять их запасы. Каждый перехватчик, использованный для защиты американской базы или союзника от иранских ракет, уже нельзя применить в другом регионе. Нехватка боеприпасов в Восточной Азии или странах Балтии снижает способность Вашингтона сдерживать Китай и Россию.
Не менее важны альтернативные издержки. Войска, задействованные на Ближнем Востоке, невозможно одновременно использовать в других регионах. Средства, потраченные на войны и восстановление баз в Персидском заливе, нельзя инвестировать в новые технологии и укрепление инфраструктуры в Индо-Тихоокеанском регионе.
Кроме того, войны ради смены режимов требуют иной структуры вооруженных сил, в частности большей роли сухопутных войск. Если приоритетами США являются защита Западного полушария и сдерживание Китая в Южно-Китайском море, постоянное участие в подобных интервенциях фактически подрывает эти цели, мешая Пентагону перестраивать силы и готовиться к более важным потенциальным конфликтам.
Эти альтернативные издержки невозможно устранить простым увеличением оборонного бюджета. Даже если предложенный администрацией Трампа военный бюджет в $1,5 трлн получит политическую поддержку, такие расходы — почти 5% ВВП США и максимум за десятилетия — будут отвлекать инвестиции от других приоритетов и в долгосрочной перспективе тормозить инновации и экономический рост. Военное кейнсианство выглядит привлекательно в теории, но на практике создает меньше рабочих мест на каждый потраченный доллар и слабее стимулирует инновации, чем другие виды государственных расходов и экономической активности.
Представление о том, что США когда-либо обеспечивали по-настоящему либеральный мировой порядок, основанный на правилах, всегда было преувеличением. Однако десятилетиями американские вооруженные силы действительно выступали гарантом безопасности судоходства и свободного движения энергоресурсов. То, что в ходе нынешнего конфликта с Ираном сами США дестабилизировали международные энергетические рынки, подрывает их претензии на роль беспристрастного гаранта глобальных коммуникаций. Опросы показывают, что теперь лишь около трети населения мира считают США страной, вносящей значительный вклад в глобальный мир и стабильность.
Одновременно Вашингтон расходует дипломатический капитал на войну с Ираном, сокращая свои возможности влиять на другие кризисы. В частности, мирные усилия администрации по Украине после начала иранской войны фактически отошли на второй план.
Многие последствия проявятся лишь со временем. Через 20 лет нынешние войны могут оставить США с менее эффективными вооруженными силами, меньшим международным влиянием и более слабой экономикой. Иранский конфликт фактически подтвердил первоначальный тезис самой администрации Трампа: в условиях глобальной конкуренции Вашингтону необходимо направлять ограниченные ресурсы на наиболее важные стратегические задачи. Неспособность Трампа, как и его предшественников, устоять перед соблазном применения силы лишь усиливает необходимость реформ.
Американский милитаризм уже ограничивает будущий выбор страны. В Вашингтоне до сих пор нет консенсуса относительно того, должны ли США защищать Тайвань в случае нападения Китая. Однако расходование боеприпасов на Ближнем Востоке постепенно превращает этот спор в теоретический: если у США не останется необходимых возможностей для помощи Тайваню, политического выбора уже не будет. Со временем чрезмерная военная активность будет все сильнее ограничивать действия Вашингтона и в других регионах.
Чтобы разорвать систему стимулов, которая слишком легко втягивает США в далекие конфликты, недостаточно выбирать президентов, обещающих положить конец «вечным войнам». Потребуются структурные изменения. Например, закрытие части зарубежных баз ограничило бы возможности для новых интервенций. Конгрессу также следует вернуть себе контроль над военной политикой, прежде всего через финансирование. Пентагон уже испытывает трудности с покрытием расходов на иранскую войну из существующего бюджета, и законодатели могли бы отказаться выделять дополнительные средства на этот и будущие конфликты.
Конгресс также мог бы усилить давление на администрацию, отказываясь финансировать военные операции по своему усмотрению, активнее привлекая внимание к тяжелым условиям службы американских военных и блокируя назначения чиновников, причастных к решениям о начале второстепенных войн. Несмотря на многочисленные провалы прошлого, внешнеполитические дискуссии в Вашингтоне по-прежнему во многом определяют чиновники, ранее принимавшие неудачные решения.
Еще одной задачей должно стать ослабление тесных связей между Пентагоном и оборонными корпорациями. Американская система военных закупок чрезмерно разрослась и страдает от недостатка подотчетности, тогда как оборонные компании тратят миллиарды долларов на лоббирование Конгресса и влияние на политические дискуссии. Запрет законодателям торговать акциями оборонных компаний и ограничение «вращающейся двери» между высокими военными должностями и оборонным бизнесом могли бы уменьшить конфликт интересов. Одновременно власти могли бы стимулировать диверсификацию оборонной промышленности и снизить зависимость от нескольких влиятельных корпораций.
Американское общество давно выступает против военных авантюр и войн ради смены режимов, особенно на Ближнем Востоке. Однако спустя два десятилетия после избрания Обамы, обещавшего преодолеть наследие Буша, Вашингтон продолжает возвращаться к подобным конфликтам, поскольку существующая система делает применение силы привлекательным, а его краткосрочную цену — малозаметной.
Для среднего американца «вечные войны» могут казаться далекими, но они истощают военные ресурсы страны и постепенно ослабляют ее глобальную мощь. В конечном итоге США столкнутся с ситуацией, когда уже не смогут воевать со всеми, повсюду и одновременно. Вопрос заключается в том, будет ли Вашингтон сам определять, где и ради чего расходовать свои ограниченные ресурсы, или этот выбор за него сделает череда новых «вечных войн».
