Ситуация с экспортом и хранением нефти в Иране к концу апреля все чаще описывается как близкая к пределу устойчивости. Усиление внешнего давления, последствия затяжных боевых действий и сохраняющаяся напряженность вокруг Ормузского пролива привели к эффекту «узкого горлышка», когда добыча продолжается, но логистика и хранение перестают справляться с объемами. На этом фоне появляются сообщения о переполненных хранилищах, скоплении танкеров у портов и росте внутреннего дисбаланса.
Однако, по оценке востоковеда, эксперта NEST Centre Руслана Сулейманова, которую он высказал в беседе с Minval Politika, говорить о внезапном обрушении системы было бы упрощением, поскольку речь идет о хроническом кризисе, который лишь обострился в условиях войны.
«Полагаю, что в Иране ситуация в топливной энергетической отрасли критическая уже давно. Такой она была еще до войны. Нехватка топлива, проблемы с логистикой, стремительный рост цен — это ситуация, в которой находился Иран еще до войны», — отмечает эксперт.
По его словам, последние 40 дней боевых действий лишь усилили накопленные диспропорции. «Это чревато выступлениями среди населения, протестами, бунтами… Я видел это своими глазами в марте, когда посещал Иран: заезжаешь на заправку, а топлива просто нет».
Отдельное внимание эксперт обращает на уязвимость экспортной инфраструктуры. Несмотря на зависимость от ключевых маршрутов, система, по его мнению, пока сохраняет функциональность.
«Экспортная система Ирана действительно по-своему уязвима, но в ходе этой войны она не претерпела каких-то существенных изменений. Мы видим, что поставки нефти через Ормузский пролив по-прежнему продолжаются, в том числе в Китай — главный покупатель иранской нефти», — отметил он.
При этом альтернативные направления, включая каспийский вектор и обменные схемы с Россией, остаются второстепенными по объемам.
Скопление танкеров у портов, включая Чабахар, Сулейманов связывает прежде всего с внутренними сбоями: «Это означает проблемы с логистикой внутри Ирана, проблемы с нефтехранилищами. Многие из них серьезно пострадали. Нефтяные промыслы были сильно повреждены за 40 дней войны, и это осложняет поставки нефти непосредственно до судов».
Дополнительным фактором выступает неопределенность в районе Ормузского пролива, из-за которой часть судовладельцев избегает привычных маршрутов. Тем не менее, подчеркивает эксперт, ключевые покупатели продолжают получать нефть, а значит, ситуация пока носит локальный, а не системный характер, хотя риски ее ухудшения сохраняются.
Говоря о возможном влиянии на глобальный рынок, Сулейманов предлагает не переоценивать фактор именно иранской добычи: «Пока что сложно говорить о каких-то глобальных последствиях. Главное последствие — это неизбежный рост цен. И он уже происходит — из-за общей нестабильности и отсутствия безопасности в Ормузском проливе».
Таким образом, считает востоковед, первопричиной турбулентности остается не столько объем предложения, сколько геополитическая неопределенность.
Схожий скепсис эксперт высказывает и в отношении способности других производителей быстро компенсировать потенциальное выпадение иранских объемов. Даже при наличии резервов добычи ключевым ограничением остается логистика: «Они могут увеличить добычу, но проблему поставок это не решает — маршруты во многом завязаны на тот же Ормузский пролив».
В этом контексте особую роль играет Китай как крупнейший покупатель иранской нефти. По словам Сулейманова, Пекин действует прагматично и многовекторно: «Китайские власти стараются приложить усилия для дипломатического разрешения конфликта… и одновременно диверсифицируют источники нефти и газа, в том числе за счет России и других стран».
При этом текущие перебои с поставками из Ирана, по оценке Сулейманова, «пока не носят критического характера для китайской экономики и не требуют радикального пересмотра стратегии».
