Одной из ключевых интриг нынешней войны вокруг Ирана стал вопрос о том, приведёт ли она к смене политического режима в стране или же иранская государственная система сумеет сохранить устойчивость даже в условиях тяжёлого военного давления. От ответа на этот вопрос во многом зависит не только дальнейшая судьба самой Исламской Республики, но и конфигурация сил на всём Ближнем Востоке. Именно в этом контексте следует рассматривать события, развернувшиеся после начала второй израильско-иранской войны.
Устранение Али Хаменеи стало переломным моментом, способным нарушить внутренний баланс власти и запустить глубокую трансформацию системы. Одновременно Израиль пересмотрел своё отношение к перемирию 2024 года с «Хезболлой», рассматривая ослабление Ирана как окно возможностей для окончательного демонтажа всей «оси сопротивления».
Между тем 2 марта государственный секретарь США Марко Рубио выступил с заявлением, которое может свидетельствовать о наличии определённых расхождений между США и Израилем в оценке допустимых сценариев в отношении иранского руководства по крайней мере на начальном этапе. В беседе с конгрессменом Майком Тёрнером Рубио подчеркнул, что США не стремились к ликвидации руководства Ирана и не ставили целью смену режима. По официальной версии Вашингтона, удары и были направлены на ослабление военного потенциала, а не на политический демонтаж системы.
На этом фоне складывается впечатление, что устранение Али Хаменеи могло не входить в первоначальный оперативный план США и стало следствием более жёсткой линии Израиля. Примечательно, что первые сообщения о его гибели исходили именно от израильской стороны, тогда как Вашингтон подтвердил этот факт позднее. Это усиливает ощущение того, что ликвидация Хаменеи была прежде всего инициативой Израиля, а не США, что, в свою очередь, может свидетельствовать о различиях в тактических подходах двух союзников.
Правда, к настоящему времени позиция Дональда Трампа по вопросу смены режима в Иране заметно ужесточилась, хотя и остаётся во многом противоречивой. С одной стороны, он допускает возможность смены власти в стране, с другой — продолжает представлять её не как официальную цель американской операции.
В своих заявлениях 5 марта Трамп потребовал от Ирана «безоговорочной капитуляции» и отметил, что США должны иметь влияние на то, кто станет новым руководителем страны. Говоря о «безоговорочной капитуляции», Трамп отмечал, что это не обязательно означает самого факта подписания соответствующего документа. Это может произойти после того, как Ирану нечем будет воевать. По его словам, нанесённые удары серьёзно ослабили иранский режим, и теперь смена власти становится вполне возможной.
«Иран больше не та страна, какой она была неделю назад. Тогда они были сильны, а сейчас фактически кастрированы», — заявил он в интервью CNN, добавив, что Вашингтон готов взаимодействовать с новым руководством, если оно будет настроено дружественно по отношению к США.
При этом Трамп подчеркнул, что США не ставят целью превращение Ирана в демократическое государство. По его словам, Вашингтону, прежде всего, нужен лидер, который будет «справедливым и честным», будет эффективно управлять страной и поддерживать конструктивные отношения с США, Израилем и другими партнёрами на Ближнем Востоке. Это фактически означает переход от осторожной позиции к более прямой политике трансформации власти в Иране. Так или иначе, речь не идёт о стратегическом расколе.
Тем временем после устранения Али Хаменеи в Иране был сформирован Руководящий совет, временно исполняющий функции верховного лидера до избрания преемника. В его состав вошли президент Масуд Пезешкиан, глава судебной власти Голямхоссейн Мохсени Эджейи и аятолла Алиреза Арафи. Формирование такого органа призвано продемонстрировать управляемость системы и предотвратить паралич власти. Спустя сутки Пезешкиан публично заявил, что государство продолжает функционировать даже в чрезвычайных условиях. Он подчеркнул, что поддерживает прямую связь с губернаторами, полномочия частично делегированы на региональный уровень, решения принимаются оперативно, а национальное единство остаётся ключевым ресурсом устойчивости.
И естественно, что подобная консолидация системы вряд ли соответствует интересам США и Израиля, если их стратегической задачей остаётся глубокое ослабление иранской государственности. В логике давления более вероятным выглядит сценарий поэтапного устранения или нейтрализации наиболее влиятельных и опытных фигур, что постепенно снижает управляемость системы. В результате на ключевые позиции могут приходить менее авторитетные и менее подготовленные представители элиты, что увеличивает риск фрагментации власти и внутренних противоречий.
Такой процесс, если он будет развиваться, способен привести к постепенной эрозии центра принятия решений без мгновенного обрушения системы, то есть к сценарию управляемого, но глубинного ослабления, при котором формальная преемственность сохраняется, однако реальная управленческая эффективность снижается.
Таким образом, главный вопрос нынешней войны вокруг Ирана заключается не столько в военном исходе противостояния, сколько в судьбе самой иранской политической системы. Если Тегерану удастся сохранить управляемость государства, обеспечить преемственность власти и предотвратить фрагментацию элит, то даже серьёзные военные потери не приведут к смене режима. Однако если давление извне будет сочетаться с постепенным ослаблением центра принятия решений и внутренними расколами, то нынешний конфликт может стать началом глубокой трансформации всей государственной конструкции Исламской Республики. В этом случае речь будет идти уже не просто о поражении в войне, а о стратегическом демонтаже той модели власти и регионального влияния, которая формировалась в Иране на протяжении нескольких десятилетий. Именно поэтому исход этой войны будет определяться не только на поле боя, но и в борьбе за устойчивость самой политической системы страны.
