Установление прямого канала связи между Москвой и новым спецпредставителем премьер-министра Грузии по связям с Россией Георгием Зурабашвили может стать очередным шагом к активизации российско-грузинского диалога. В Москве уже обозначили приоритетные направления взаимодействия: торговлю, туризм, транспорт и культурные обмены. Однако за разговорами о прагматичном сотрудничестве стоят куда более сложные вопросы.
Насколько реальны перспективы нормализации отношений с Москвой, не превращается ли прагматичный диалог в инструмент расширения российского влияния и какие последствия это может иметь для регионального баланса сил, в том числе для Азербайджана? В этой связи Minval Politika обратился за комментарием к политическому аналитику, автору канала «Новости Кавказа» Геле Васадзе.
— Что означает появление прямого канала связи между Москвой и Тбилиси? Можно ли говорить о начале нового этапа российско-грузинских отношений?
— Знаете, меня всегда удивляла эта почти религиозная вера в возможность договориться с Москвой. Особенно с нынешней Москвой, которая считает вполне естественным решать вопросы отношений с соседями с помощью военной силы.
Сам по себе канал связи ничего не означает. С Россией можно разговаривать, можно обсуждать технические вопросы, можно даже о чём-то договариваться. Проблема начинается тогда, когда кто-то всерьёз рассчитывает, что договорённости будут соблюдаться просто потому, что они достигнуты. Давайте вспомним, сколько соглашений и обязательств Москва нарушила в отношениях с соседями. Достаточно посмотреть на российско-украинские отношения или вспомнить соглашение о прекращении огня от 12 августа 2008 года.
Поэтому я бы не говорил о новом этапе отношений. Скорее, мы наблюдаем очередную попытку грузинских властей найти способ сосуществования с Россией, не решая фундаментальных проблем этих отношений. Вопрос только в том, понимают ли в Тбилиси, с кем именно собираются договариваться. И что Москва понимает под словом «договорённость».
— Почему стороны активизируют диалог именно сейчас? Это прежде всего экономический расчёт или попытка политического сближения?
— Начнём с того, что экономические отношения между Россией и Грузией никуда не исчезали. Торговля существует, туристы приезжают, транспортное сообщение работает. Поэтому объяснять происходящее исключительно экономическими интересами было бы, на мой взгляд, довольно наивно. Думаю, здесь гораздо больше политики.
Для грузинских властей это возможность продемонстрировать результаты своего так называемого прагматичного курса. Дескать, смотрите, мы не ссоримся с Москвой, у нас мир, торговля, туристы. Всё прекрасно. Но вот незадача. Россия оккупирует часть грузинской территории, признаёт «независимость» Абхазии и Южной Осетии, а нам предлагают считать отсутствие прямой конфронтации достижением внешней политики.
У Москвы же всё гораздо проще. Для Кремля ослабление западного влияния на Грузию само по себе является политическим успехом. И если грузинские власти готовы содействовать этому процессу, зачем Москве отказываться от такой возможности? При этом я бы не утверждал, что существует некая тайная договорённость. У нас нет для этого доказательств. Но политическая логика происходящего вполне очевидна: каждая сторона пытается использовать ситуацию в собственных интересах. И я далеко не уверен, что интересы нынешнего грузинского правительства в данном случае совпадают с долгосрочными интересами грузинского государства.
— Насколько далеко может зайти нормализация отношений с учётом нерешённых вопросов Абхазии и Южной Осетии?
— Россия признаёт «независимость» двух регионов Грузии, сохраняет там военное присутствие, а Грузия должна делать вид, что это просто одно из разногласий, которое можно временно отложить ради взаимовыгодного сотрудничества? У нас уже был такой опыт. И не только у нас.
Собственно, в этом и заключается одна из особенностей российской политики. Москва создаёт проблему, а затем предлагает соседям научиться с этой проблемой жить. Причём желательно ещё и быть благодарными за то, что она не создаёт новых. Поэтому я не вижу перспектив полноценной нормализации отношений при сохранении нынешней российской политики.
Разумеется, техническое взаимодействие возможно. Но нужно понимать разницу между необходимостью общаться с опасным соседом и иллюзией, что этот сосед вдруг изменил свои намерения.
Главный риск заключается в том, что постепенное привыкание к существующему положению вещей будет представлено как политический реализм. А ведь между реализмом и капитуляцией существует вполне определённая граница. И проходит она там, где государство начинает воспринимать нарушение собственного суверенитета как неизбежную норму.
— Может ли сближение с Москвой осложнить отношения Грузии с Евросоюзом и США? Не оказывается ли Тбилиси перед выбором между Западом и Россией?
— Грузию никто не заставляет выбирать между географическими направлениями. Россия никуда не исчезнет с карты, и разговаривать с ней, нравится нам это или нет, придётся. Но выбор между европейской моделью развития и российской системой политических отношений действительно существует. И это гораздо более серьёзный вопрос, чем торговля или дипломатические контакты.
Европейская интеграция предполагает определённые правила, институты, верховенство права, политическую конкуренцию. Российская модель отношений с соседями в её нынешнем виде предполагает совершенно другую логику: сферы влияния, политическую лояльность и ограничение внешнеполитического выбора.
И вот здесь возникает вопрос к нынешним грузинским властям. Они действительно хотят нормализовать отношения с Россией, сохраняя европейскую перспективу страны? Или постепенно меняют саму внешнеполитическую ориентацию Грузии, продолжая при этом говорить о европейском будущем?
Второй вариант я считаю вполне реальным риском. Причём не стоит перекладывать ответственность за кризис отношений с Западом исключительно на Россию. Значительная часть решений, приведших к этому кризису, была принята непосредственно в Тбилиси.
И поэтому главная опасность заключается не в том, что Грузия будет разговаривать с Москвой, а в том, что этот разговор может стать частью более широкого процесса политического отдаления от Европы.
— Как развитие российско-грузинского диалога может повлиять на Азербайджан и региональные транспортные маршруты? Откроет ли это новые возможности для сотрудничества или усилит конкуренцию на Южном Кавказе?
— Думаю, в Баку прекрасно понимают, что проблема заключается не в российско-грузинском диалоге как таковом, а в возможных последствиях для регионального баланса сил.
Азербайджан и Грузия за последние десятилетия создали систему стратегического сотрудничества, имеющую огромное значение для обеих стран. Энергетические маршруты, транспортные коммуникации, железная дорога Баку — Тбилиси — Карс, Средний коридор. Всё это не просто экономические проекты. Это инфраструктура региональной самостоятельности. И вот здесь мы подходим к главному.
Россия исторически стремилась контролировать ключевые коммуникации Южного Кавказа. И было бы крайне странно предполагать, что нынешняя Москва вдруг утратила интерес к подобным инструментам влияния. При этом нельзя исключать, что развитие отдельных транспортных маршрутов через Россию и Грузию может создать дополнительные коммерческие возможности. Но коммерческая выгода и стратегическая безопасность далеко не всегда совпадают. Особенно когда речь идёт о государстве, которое неоднократно использовало экономические связи как инструмент политического давления.
Для Азербайджана здесь важно другое. Чем самостоятельнее Грузия, тем надёжнее региональные коммуникации и тем устойчивее система сотрудничества, которую Баку и Тбилиси создавали десятилетиями.
И наоборот, усиление зависимости Грузии от Москвы потенциально создаёт дополнительные риски не только для грузинской государственности, но и для всей региональной транспортной архитектуры. Поэтому я не стал бы рассматривать происходящее исключительно как конкуренцию транспортных коридоров. На Южном Кавказе сегодня решается гораздо более серьёзный вопрос: будет ли регион самостоятельно определять своё будущее или Москва вновь попытается вернуть себе право решать за соседей.
И знаете, самое интересное заключается в том, что Россия своей политикой последних десятилетий сделала для ослабления собственного влияния на Кавказе гораздо больше, чем кто-либо из её геополитических противников. Теперь возникает вопрос, позволят ли ей вернуть это влияние те, кто обещает своим гражданам мир и прагматизм.









