Соединенные Штаты имеют привычку наживать врагов на всю жизнь. Аналитики часто говорят о «вечных войнах», но гораздо реже — о «вечных врагах»: странах, которые в представлении Вашингтона словно застывают в том историческом моменте, когда впервые превратились в противников США. Революция, захват заложников, война или нападение становятся постоянной призмой восприятия, упрощая сложные и меняющиеся общества и превращая давние обиды в устойчивую американскую политику, основанную скорее на эмоциях, чем на стратегии.
Немало стран в разное время попадали в американский список исторических обид. Куба остается в нем практически постоянно из-за событий, произошедших более шести десятилетий назад. Ливия десятилетиями находилась там при Муаммаре Каддафи, как и Ирак при Саддаме Хусейне. Даже после свержения Саддама Ирак так и не смог полностью избавиться от этого клейма — в том числе из-за своих отношений с Ираном.
Но ни одна страна не иллюстрирует склонность Соединенных Штатов фиксировать образ противника в одном историческом моменте — и тем самым превращать его в вечного врага — лучше, чем Иран.
Для многих американских политиков кризис с заложниками 1979 года словно произошел вчера. Американцы тогда видели кадры, на которых иранские студенты водили по территории посольства — суверенной американской дипломатической территории — дипломатов США с завязанными глазами. Это воспринималось не просто как акт войны, но как глубокое национальное унижение, память о котором сохраняется до сих пор.
Этот образ еще сильнее закрепили взрыв казарм американской морской пехоты в Бейруте, организованный «Хезболлой» в 1983 году и унесший жизни 241 американского военнослужащего; похищения граждан США в Ливане; убийство в 1985 году руководителя резидентуры ЦРУ в Бейруте Уильяма Бакли; а десятилетия спустя — многолетние столкновения с поддерживаемыми Ираном вооруженными группировками в Ираке.
Иран превратился в своего рода синоним враждебного режима как для обычных американцев, так и для руководителей США. Президент Билл Клинтон включил Иран в число мировых «государств-изгоев», подготовив почву для того, чтобы в 2002 году Джордж Буш-младший в своем обращении «О положении страны» поставил его наряду с Ираком и Северной Кореей в «ось зла».
Однако многим из этих ключевых претензий уже несколько десятилетий. При этом у самого Ирана есть собственный список исторических обид, возникших задолго до нынешнего конфликта. Среди них — уничтожение в 1988 году пассажирского самолета Iran Air рейса 655, когда погибли все 290 человек на борту; поддержка Вашингтоном Саддама Хусейна во время кровопролитной ирано-иракской войны 1980-х; а также разрушительный санкционный режим, который зачастую практически не делает различий между руководством страны и ее населением.
В результате сформировался самовоспроизводящийся цикл конфронтации, а в Вашингтоне закрепилось удивительно статичное представление об Иране как о «режиме мулл». Между тем страна превратилась в гибридное клерикально-силовое государство, где Корпус стражей исламской революции (КСИР) и технократические институты обладают не меньшей, а порой и большей властью, чем многие формально управляющие страной религиозные деятели.
В 1979 году Иран воспринимался как обезумевший воинствующий режим во главе с человеком, которого редакционная статья New Yorker в ноябре того года назвала «агрессивным религиозным фанатиком и архаичным политическим лидером». С тех пор иранский режим смягчил позицию по некоторым социальным вопросам, сохранив жесткость по другим — особенно в отношении свободы слова. Он сосредоточился на расширении регионального влияния, вмешиваясь в дела государств со значительным шиитским населением, что, в свою очередь, усилило роль КСИР в процессе принятия решений.
Все это не делает режим менее репрессивным или жестоким. Однако американская политика не смогла должным образом осмыслить эти изменения и выстроить взаимодействие с иранским государством таким образом, чтобы оно могло принести практические результаты.
Возможно, именно такое ошибочное понимание породило убеждение, что убийство верховного лидера аятоллы Али Хаменеи обезглавит не просто руководство страны, но и всю политическую систему. США продолжают формировать свою политику сквозь призму исторических обид и современных заблуждений — и сейчас находятся на ранней стадии повторения той же ошибки в отношении Афганистана.
Когда-то Афганистан был постоянной темой ежедневных президентских брифингов в США, обеспечивал бесчисленные рабочие места в Агентстве США по международному развитию (USAID) и неправительственных организациях и стал настоящей золотой жилой для подрядчиков, сотрудничавших с USAID или Пентагоном. Афганистан обеспечивал рабочие места в аналитических центрах и организациях по продвижению демократии, на нем строились карьеры журналистов и политических экспертов.
Хотите сегодня заниматься Афганистаном в Вашингтоне? Реальных вариантов всего три: ослабленный Госдепартамент, важная, но обращенная в прошлое работа Комиссии по войне в Афганистане и та деятельность, которую в более закрытом режиме продолжают вести разведывательные службы. Журналисты, которые по-прежнему освещают страну, стараются делать все возможное, но большинство из них фактически в одиночку отвечают за целый регион и приезжают в Афганистан лишь тогда, когда позволяют время и визовые ограничения.
Если американское восприятие Ирана отчасти подпитывается настроениями обиженной диаспоры, которая воспринимает режим и его сторонников как нечто чуждое иранскому обществу, а не как часть сложной социальной структуры, сумевшую искусно воспользоваться ошибками своих предшественников, то в Афганистане США практиковали своего рода «искупительный ориентализм».
Вашингтон представлял «Талибан» как чужеродное загрязнение, а афганское общество — как нечто, ожидающее восстановления в форме, более близкой к американским ценностям и, разумеется, к ценностям многих более прогрессивных афганцев. Такое представление требовало от Вашингтона выступать не только политическим арбитром, определяющим, кто будет управлять страной, но и ее опекуном. Когда выяснилось, что это понимание Афганистана было неполным, а Соединенные Штаты устали от войны, они договорились об уходе с тем же «Талибаном» и покинули страну, после чего их охваченные паникой европейские партнеры поспешили сделать то же самое.
Теперь Вашингтон решил, что взаимодействие с правительством, с которым он сам договаривался о выводе своих войск, является неприемлемым. Вместо этого США поддерживают Афганистан на минимальном уровне жизнеспособности, ежегодно решая, сколько кислорода дать его экономике: достаточно помощи и послаблений в санкционном режиме, чтобы самые нуждающиеся не умерли от голода, но недостаточно для реального развития, которое могло бы обогатить нынешних правителей.
И все же есть нечто поразительное в том, что Соединенные Штаты и их ближайшие союзники тратят миллиарды долларов на обеспечение базовых потребностей страны, которой теперь управляют те самые люди, против которых они воевали 20 лет. Это почти столь же парадоксально, как решение администрации Рейгана продавать оружие Ирану во время его войны с Ираком, а вырученные средства направлять на финансирование повстанцев-контрас в Никарагуа.
Для сравнения: после падения Сайгона Вашингтон почти два десятилетия практически не предоставлял прямой двусторонней помощи новому коммунистическому правительству Вьетнама, а Ханой находился под широким американским экономическим эмбарго. Окончание холодной войны сделало Вьетнам менее опасным в глазах США, а потеря Ханоем советского покровителя — одновременно с тем, как собственные экономические реформы страны начали приносить результаты, — создала стратегическое пространство для примирения. Сотрудничество Вьетнама в поиске и установлении судьбы пропавших без вести американских военнослужащих также помогло устранить одно из наиболее политически чувствительных препятствий. Но для окончательного прорыва все равно требовался человеческий фактор.
Сенаторы Джон Керри и Джон Маккейн, оба ветераны войны во Вьетнаме, причем Маккейн провел годы в плену и подвергался пыткам, объединили усилия в поддержку нормализации отношений. 23 мая 1995 года они встретились с Клинтоном в Овальном кабинете и призвали его двигаться вперед, несмотря на ожесточенное сопротивление, в том числе со стороны лидера сенатского большинства Боба Доула.
«Я устал оглядываться назад с гневом. Сейчас важно двигаться вперед», — сказал Маккейн Клинтону. Тем же летом отношения были нормализованы.
Два года спустя Дуглас Питерсон, который также провел более шести лет в плену в Северном Вьетнаме, стал первым послом США во Вьетнаме после войны. Позднее он вспоминал: «Когда я покидал Вьетнам освобожденным военнопленным, я оставил ненависть за воротами».
Все это происходило далеко не без споров. В своей книге Nothing Is Impossible бывший посол США во Вьетнаме Тед Осиус вспоминал, что Маккейн стал «объектом гнева многих ветеранов», а за приверженность нормализации отношений его уничижительно называли «певчей птичкой» и «маньчжурским кандидатом». Сегодня Вьетнам является одной из наиболее проамерикански настроенных стран Азии.
Афганистан же по-прежнему остается открытой раной и воспринимается как унижение, которое необходимо либо искупить, либо, если это невозможно, отправить в разряд исторических курьезов.
15 августа 2021 года, когда талибы вошли в Кабул, обозреватель New Yorker Робин Райт задалась вопросом, не знаменует ли этот момент «конец американской эпохи». В тот же день ведущий CNN Джим Сьютто написал: «Момент Сайгона наступил», а политолог Ян Бреммер опубликовал рядом фотографии эвакуации американцев на вертолетах из Кабула и Вьетнама.
Лауреат Пулитцеровской премии, культурный обозреватель Washington Post Филип Кенникотт также заметил: «Для нас все заканчивается точно так же, как во Вьетнаме», добавив: «Для нас теперь вопрос заключается в том, чтобы разобраться с историей».
Два дня спустя Дональд Трамп, первая администрация которого заключила соглашение, запустившее процесс вывода американских войск, заявил Шону Хэннити: «Не думаю, что за всю историю наша страна когда-либо подвергалась такому унижению», сравнив произошедшее с кризисом с американскими заложниками в Иране при президенте Джимми Картере. Республиканские законодатели повторяли подобные формулировки. Некоторые демократы использовали более мягкие выражения, но зачастую передавали то же ощущение национального позора.
Даже попытки поставить под сомнение привычку относиться к противникам как к «вечным врагам» нередко отвергаются как политика умиротворения или наивность, что само по себе ограничивает возможности для диалога.
Подобно Вьетнаму в течение двух десятилетий отчуждения от США, Афганистан может быть метафорой, предупреждением, раной или — для некоторых — фантазией о том, что однажды Америка вернется и на этот раз все сделает правильно. Он может быть чем угодно, кроме страны с населением в 40 миллионов человек, которым приходится жить при тех правителях, которые у них есть.
Если теракты 11 сентября не стали достаточным уроком относительно опасности оставлять Афганистан вне поля зрения и внимания, то нынешняя война с Ираном должна продемонстрировать риски превращения государства в изолированного международного изгоя, а также ограниченные возможности санкций и жесткой риторики изменить фундаментальные расчеты режима. Хотя и у политики взаимодействия, разумеется, есть свои пределы.
Если бы Соединенные Штаты на протяжении последних пяти десятилетий активнее взаимодействовали с Ираном — возможно, однажды даже вновь открыли там посольство, — они могли бы лучше понять источники устойчивости режима. Вашингтон мог бы осознать, что, хотя большинство иранцев предпочли бы альтернативу Исламской Республике, это вовсе не означает, что восстание автоматически завершится успехом без целого ряда дополнительных условий. Это также не придает легитимности находящимся в изгнании лидерам и не означает, что обычные иранцы будут приветствовать бомбардировки собственной страны.
Вашингтон мог бы воспользоваться теми периодами, когда прагматичное крыло иранского руководства усиливало свои позиции, вместо того чтобы превращать саму готовность к взаимодействию в трудную уступку для обеих сторон.
Существует надежда, что Афганистан больше не имеет значения: если оставить его в покое, он либо изменится к лучшему, либо постепенно утратит актуальность, избавив США от необходимости понимать эту страну или вообще иметь с ней дело. Но Афганистан имеет свойство неожиданно и нежелательно вновь оказываться в центре внимания.
Взаимодействие не гарантирует быстрых результатов, а внешние игроки, как и в случае с Ираном, чаще всего неверно понимают Афганистан.
Адам Вайнштейн, заместитель директора программы по Ближнему Востоку в Институте Куинси, говорит, что и сам не застрахован от подобных ошибок. В первые месяцы после возвращения «Талибана» к власти Вайнштейн неверно оценил, насколько сильными могут стать прагматики внутри движения и насколько далеко они готовы зайти ради перспективы международного признания. Однако очевидно, что подход последних пяти лет не работает. Не сработает и попытка оставить страну существовать в качестве изолированного государства-изгоя.
Афганистан, Куба, Иран и Вьетнам — совершенно разные страны, но на определенных этапах судьба каждой из них зависела от неспособности Америки преодолеть чувство унижения, исторические обиды и восприятие собственного поражения.
Урок заключается не в том, что примирение дается легко или что противники неизбежно становятся друзьями. Он в другом: прагматичное взаимодействие, каким бы медленным и несовершенным оно ни было, с большей вероятностью приведет к лучшим результатам, чем превращение временных противников в вечных врагов.
