В современной международной политике существует один поразительный жанр политического театра. Это когда бывшие империи выходят на сцену в белых одеждах нравственных арбитров человечества, читают миру лекции о правах человека, свободе народов и международном праве, а потом, как только гаснет свет софитов, хватаются за свои заморские территории так, будто это последний чемодан с фамильным серебром.
И если бы лицемерие было олимпийским видом спорта, Франция давно выступала бы вне зачета, просто из гуманности к остальным участникам.
Париж десятилетиями создавал образ глобального защитника свобод. Французская дипломатия обожает говорить о правах меньшинств, о борьбе с авторитаризмом, о свободе выбора и самоопределении народов. Все это произносится с тем выражением лица, с каким строгая учительница (Упс! Любые совпадения считать случайными) литературы объясняет детям мораль басни Крылова.
Правда, как только разговор заходит о территориях, которые Франция по старой привычке считает своей геополитической кладовкой, весь этот универсализм внезапно начинает работать по принципу: «Это другое».
История Новой Каледонии — или Канакии, как ее называют представители коренного народа канаков, — выглядит как удивительный ремейк старого имперского фильма, где декорации обновили, а сценарий оставили прежним. Формально Франция давно отказалась от колониализма. На бумаге — почти святая деколонизация. В реальности же получилось как в советском анекдоте про ремонт, когда обои переклеили, а тараканы остались.
После кровавых столкновений 1980-х годов Париж был вынужден подписать Матиньонские соглашения, а затем Нумейское соглашение 1998 года. Франция официально признала необходимость постепенной деколонизации, закрепила особый статус территории и согласилась на проведение референдумов о независимости. Все выглядело красиво, чинно, благородно и почти как в семейном кино: просвещенная республика великодушно ведет колонию к свободе. Прямо «Д’Артаньян и три мушкетера»: «Я дерусь просто потому, что дерусь». Только в данном случае: «Мы деколонизируем, потому что деколонизируем». И желательно бесконечно.
Но проблема любой империи состоит в том, что демократия для нее – все равно, что диета для злостного чревоугодника, которая поддерживается до первого серьезного искушения.
Первые два референдума показали для Парижа тревожную тенденцию: поддержка независимости росла. Французское руководство вдруг столкнулось с ужасной мыслью — оказалось, что десятилетия финансовой зависимости, административного контроля и культурной ассимиляции почему-то не уничтожили желание народа быть хозяином собственной земли.
Какая досадная неблагодарность. Империи вообще очень любят свободу. Но желательно чужую и под своим дистанционным управлением. Именно здесь наружу вылезла настоящая сущность французской политики — та самая, которую обычно прячут за красивыми словами о «республиканских ценностях».
Третий референдум был проведен в 2021 году во время пандемии COVID-19, когда канакское общество находилось в состоянии глубокой социальной травмы. Канакские организации просили перенести голосование, указывая на массовые смерти внутри общин и невозможность полноценной кампании.
Франция отказалась переносить голосование. Значительная часть коренного населения бойкотировала референдум, а его легитимность повисла в воздухе. Но еще показательнее стали события мая 2024 года.
Попытка изменить электоральные правила за счет расширения числа избирателей, не принадлежащих к коренному населению, вызвала масштабный кризис. Для канаков это выглядело вовсе не как «техническая реформа». Это выглядело как старый колониальный фокус, знакомый человечеству: если народ голосует неправильно, то надо срочно изменить сам народ.
Для канаков смысл происходящего был предельно очевиден: уменьшить политический вес народа, который все еще слишком упрямо требует независимости вместо того, чтобы благодарно любоваться Эйфелевой башней по телевизору. Результатом стали столкновения, 14 погибших, сотни раненых и разрушенная инфраструктура. Но особенно впечатлила реакция Франции — страны, которая любит рассказывать миру о гуманизме так часто, будто лично изобрела права человека между круассаном и улитками под соусом.
Вместо полноценного политического диалога Париж прибег к силовому сценарию. Более десяти лидеров канакского движения были вывезены во Францию. Активисты называют это политическими арестами. И тут возникает неловкий вопрос, который в западных столицах очень не любят: если Новая Каледония — это «равноправная часть демократической Франции», то почему методы управления ею так напоминают практики колониальных администраций XX века? Почему при разговорах о «ценностях Республики» вдруг появляются силовики, чрезвычайные меры и депортации политических лидеров за тысячи километров от родной земли?
Слишком уж все это напоминает старую классику: «Тут играем, тут не играем, тут рыбу заворачивали». Французская модель всегда строилась на универсализме — идее о том, что республика не признает этнических различий и объединяет всех вокруг общих гражданских ценностей. Звучит прекрасно. Почти как финальная речь кота Леопольда. Но в Канакии этот универсализм внезапно заканчивается ровно там, где начинаются никель, стратегическое положение в Тихом океане и риск потерять контроль над территорией.
Тут уже включается совсем другая философия — не «Свобода, равенство, братство», а больше «Сидеть! Место!»
Особенно неудобно для Парижа то, что Новая Каледония до сих пор остается в списке территорий ООН, подлежащих деколонизации. То есть с точки зрения международного права вопрос вовсе не закрыт. Как бы Франция ни пыталась представить проблему своим внутренним делом, мировое сообщество формально продолжает рассматривать Канакию как незавершенный процесс деколонизации.
И вот здесь возникает уже совсем феерический уровень политического абсурда. Франция активно поддерживает дискуссии о правах народов по всему миру, охотно рассуждает о свободе и демократии в чужих регионах, но начинает брезгливо морщиться, едва разговор касается ее собственной колониальной политики. Получается, что все имеют право на самоопределение, но некоторые территории почему-то «самоопределяются» исключительно в пределах, удобных Парижу.
На самом деле кризис Канакии — это не только история Тихого океана. Это симптом гораздо более глубокого кризиса западного универсализма. После окончания холодной войны либеральный миропорядок строился на убеждении, что западные демократии обладают моральным правом определять правила международной системы. Но моральное право — штука капризная. Оно существует лишь до тех пор, пока правила одинаковы для всех, включая самих доморощенных моралистов. Когда государство требует соблюдения права на самоопределение в одном регионе мира и одновременно занимается электоральной инженерией в собственных заморских территориях, неизбежно возникает кризис доверия. Именно поэтому тема французского колониализма сегодня перестает быть маргинальной. Слишком трудно изображать Жанну д’Арк мировой демократии, когда у тебя в шкафу висит замшелый колониальный мундир.
Сегодня спор вокруг Канакии — часть глобальной дискуссии о природе современной западной демократии, о границах универсализма и о том, способны ли бывшие империи действительно отказаться от великодержавного мышления.
Ключевая проблема колониализма вовсе не в прошлом, а в том, что некоторые бывшие империи до сих пор смотрят на карту мира как пузатый начальник ЖЭКа — на свои «владения».
