Фарисеем, который строит диктатуру, но пытается казаться своим западным партнерам – да и собственному населению – правителем-демократом, защитником ценностей и правосудия, — пишет Виталий Портников для espreso.tv.
Каримов не притворялся никогда. В чем я не могу упрекнуть его – так это в лицемерии. Со мной он был честен всегда. И я научился от него многому. Пониманию постсоветской политики. Технологии зла. И презрению к лжи. Потому что я узнал, что даже зло может быть откровенным.
Наше знакомство было для меня, молодого журналиста, настоящим событием. 1990 год. Один из депутатских съездов в Москве. Мы со Станиславом Гуренко, тогда вторым секретарем ЦК КПУ, прогуливаемся по дворцу съездов, неподалеку от зимнего сада. Сейчас эта фраза выглядит странно, но это как раз тот период, когда дистанция между властью и журналистикой практически отсутствует – по крайней мере, на пространстве, замкнутом в кремлевских стенах.
Мы спорим. Станислав Иванович спокойно, но твердо разъясняет мне, что комсомольская пресса может позволить себе разные мнения в духе перестройки, но партийная – она должна отражать позицию партии. Я начинаю смеяться и спрашивать, что же это за пресса, если у нее одна позиция. Гуренко смотрит на меня возмущенно, но в этот момент в зимнем саду появляется сутулящаяся фигура: Каримов.
— Обрати внимание на этого человека – говорит Станислав Иванович. –Ему уже целуют руки. Уже!
— Да как же я обращу? Вы меня с ним познакомьте, мне очень интересно, пожалуйста.
— Познакомить? – блестит стеклами очков Гуренко. –А как познакомить? Чтобы тебе было хорошо или чтобы ему было хорошо?
Я никак не могу привыкнуть к этому номенклатурному стилю общения. Но назвался груздем – полезай в кузов.
— Сделайте так, как вы считаете правильным, Станислав Иванович.
Каримов подходит. Обнимаются. Я остаюсь в стороне. Гуренко кивает в мою сторону:
— Это Виталий. Журналист. Способный.
— Наш человек? – интересуется Каримов.
Гуренко блестит стеклами очков. Назвать меня “нашим человеком” он может только в страшном сне. Но объяснить, зачем он тут разговаривает с “не нашим” – тоже не может.
Я прихожу на выручку.
— Станислав Иванович рассказывал мне о вас, Ислам Абдуганиевич – говорю я новому первому секретарю ЦК Компартии Узбекистана.
— Надеюсь, что-то хорошее – хохочет Каримов. И я вдруг вижу, что он понимает все.
На следующий день я стою на крыльце Кремлевского дворца съездов. Мимо меня проходит стройбат – невысокие ребята из Центральной Азии. Вдруг все они, как по команде, поворачивают головы в мою сторону. Я оглядываюсь. Рядом стоит сутулящийся человек.
— Это мои солдаты – негромко говорит он мне. –Мои. Ты понимаешь?
— Я не понимаю. Я вижу, Ислам Абдуганиевич – отвечаю я. Солдаты смотрят, как завороженные. Он опять хохочет.
— А нужно учиться понимать, а не только видеть. Не научишься понимать – так всю жизнь и пробегаешь за членами политбюро.
Так начинается наше общение. Об этой сцене я вспоминаю спустя несколько лет, когда по дороге в президентскую резиденцию встречу в ташкентском метро русских ребят в офицерских погонах армии только что провозгласившего независимость Узбекистана. И когда я приезжаю, первый вопрос который я ему задаю – верит ли он, что эти ребята смогут обеспечить безопасность его страны в случае непредвиденного конфликта.
Его лицо становится жестким. Глаза стальными.
— Чего ты хочешь? – раздраженно спрашивает он. –Ты разве не понимаешь, что я не могу сделать все сразу?
И начинает рассказывать, как провозглашалась независимость Узбекистана. В каком страхе перед Москвой были депутаты. Как они буквально были парализованы, когда нужно было голосовать за независимость.
— И почему же проголосовали? – спрашиваю я.
— А потому. Я встал и сказал – голосуйте.
Его глаза опять становятся стальными.
Зачем я был нужен ему в те первые годы? Возможно, он ценил то, что я был одним из первых работавших в Москве журналистов, кто всерьез относился к союзным республикам и их лидерам тогда, когда для большинства моих коллег это была периферия. Возможно, его просто забавляла моя молодость – диалог со мной превращал его, провинциального партийного работника, в полубога, а он только привыкал к роли полубога. А, может быть, ему нужен был кто-то, кто честно ретранслировал бы его позицию тогда, когда он не позволял ни одному журналисту из Москвы перейти через границу Узбекистана. Я никогда его об этом не спрашивал, потому что понимал: время нашего общения ограничено моим взрослением.
Я злоупотреблял его доверием – не скрою. В Ташкенте я встречался и изгнанным им из власти бывшим вице-президентом Мирсаидовым, и лидером оппозиции поэтом Мухаммадом Солихом, и активистами запрещенного “Бирлика” – просто ел с ними плов в центре столицы. Он ничего не говорил. Просто в один прекрасный день – вернее, вечер – в переполненном милицией Ташкенте ко мне подошел человек с ножом.
Я долго хранил рубашку, на которой остался след от этого ножа. Наша встреча была запланирована на следующее утро. О инциденте не вспоминали – ни он, ни я. Но именно тогда он задал мне один из самых важных в нашем общении вопросов.
— Ты уверен, что хочешь работать в журналистике?
— Конечно, Ислам Абдуганиевич.
— Тогда постарайся никогда не лгать. Просто не лги. Если не можешь рассказать правду – молчи.
— Вы когда-нибудь видели узбекские газеты? – не удержался я.
Он презрительно скривился.
— Их никто не заставляет там работать. И разве они хотят быть игроками? Ты должен не лгать, если хочешь научиться быть игроком и остаться в этой профессии.
Спустя несколько лет я прекратил заниматься Центральной Азией. Политика в регионе окончательно умерла, добиваться встреч со вчерашними знакомыми, которые стремительно превращались в богдыханов, было не интересно. После прекращения поездок в Ташкент с Исламом Каримовым я разговаривал только один раз.
Путин уже был президентом. В Минске проходил саммит СНГ. Эти встречи все еще были мне важны и я приехал на итоговую пресс-конференцию.
После общения с журналистами Каримов подозвал меня к себе. Рядом с ним стоял его коллега, человек, с которым у нас обоих была долгая история непростых взаимоотношений.
— Виталик. Помнишь его? – спросил диктатор у другого диктатора.
Тот согласно кивнул.
— Ты, наверное, не следишь за газетами. Но поверь, он там в Москве один из немногих, кто продолжает писать правду. Представляешь? Мы его хорошо воспитали.
И они ушли.
