На протяжении 47 лет Исламская Республика доставляла серьезные проблемы американским президентам. Захват американских заложников в Иране в 1979 году способствовал поражению Джимми Картера на выборах. Скандал «Иран-контрас» в середине 1980-х серьезно запятнал внешнеполитическое наследие Рональда Рейгана. А заключенная Бараком Обамой в 2015 году ядерная сделка с Ираном — Совместный всеобъемлющий план действий (СВПД) — привела к беспрецедентной ситуации: Конгресс США пригласил иностранного лидера, премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху, в Вашингтон, чтобы тот выступил против соглашения.
В феврале, начиная войну против Ирана, президент Дональд Трамп заявил, что намерен раз и навсегда покончить с этой унизительной для США закономерностью. Он хвастался, что, разгромив Иран в военном отношении и добившись смены режима, сделает то, о чем другие президенты лишь говорили, — предпримет решительные действия для устранения иранской угрозы. Однако шесть месяцев спустя Трамп стал очередным американским президентом, столкнувшимся с угрозой серьезного унижения из-за Ирана, причем последствия начатой им авантюры угрожают перспективам его партии на промежуточных выборах. Теперь, возможно от отчаяния, Трамп пытается затянуть экономическую петлю вокруг Тегерана. Но в нынешнем виде эта операция экономического давления представляет большую угрозу для авторитета США, чем для иранской экономики.
В действительности многоплановая война, развязанная Трампом, не является отходом от прежней политики. Напротив, это высшая точка той же ошибочной стратегии, которая лежала в основе американской политики в отношении Ирана с момента создания Исламской Республики в 1979 году. Теократический режим Ирана постоянно ставил администрации США в тупик отчасти потому, что в нем сочетаются глубокие противоречия. Он одновременно идеологичен и прагматичен. Тегеран по-прежнему придерживается ключевых принципов своей революционной идеологии, включая антиамериканскую и антиизраильскую направленность внешней политики, но при необходимости способен действовать прагматично. Например, в 2015 году Иран согласился на существенные ограничения своей ядерной программы, а в 2023-м отказался от десятилетий вражды с Саудовской Аравией, нормализовав отношения с Эр-Риядом.
Неоднозначно и отношение Ирана к национальным интересам США. Из-за своей незаконной ядерной программы режим действительно представляет прямую угрозу Соединенным Штатам. Еще задолго до нынешней войны финансируемые Тегераном террористические организации и прокси-группировки угрожали американским гражданам и судоходству в Красном море. Однако для большинства американцев Иран остается далекой и второстепенной проблемой. Война, в ходе которой была масштабно разрушена иранская инфраструктура, деформирована экономика страны, уничтожен целый эшелон руководителей и погибли тысячи военнослужащих и мирных жителей, почти никак не затронула Соединенные Штаты — за исключением роста цен на бензин.
Стремясь справиться с этими противоречиями, Вашингтон часто отказывался от нюансов и выстраивал свою стратегию вокруг давления как главного инструмента сдерживания Ирана и принуждения его к изменению поведения. Эта стратегия опиралась на две основы: создание убедительной военной угрозы и экономическое принуждение. Однако вместо разрешения парадоксов, связанных с Исламской Республикой, такой подход лишь усугубил их — особенно после того, как Трамп попытался довести стратегию давления до предела.
Январская волна внутренних протестов показала, что Иран крайне нестабилен изнутри, но война одновременно продемонстрировала устойчивость Исламской Республики и ее нежелание капитулировать. Авиаудары ослабили режим в военном отношении, но укрепили его позиции внутри страны. Иран признает необходимость смягчения санкций, однако одновременно приходит к выводу, что время работает на него и что, контролируя Ормузский пролив, он способен заставить противников платить за оказываемое давление.
Ирония провалившейся войны Трампа против Ирана — и его прерывистых переговоров о ее прекращении — заключается в том, что она настолько серьезно ослабила способность Вашингтона давить на Тегеран, что ни одна будущая администрация уже не сможет просто вернуться к традиционной американской стратегии. Возможно, это единственный положительный итог войны, которая уже дорого обошлась США с точки зрения расходования боеприпасов и нанесла ущерб мировой экономике. Эта война может — и должна — заставить Вашингтон переосмыслить 47 лет неудачной стратегии и навсегда изменить свой подход.
В 2006 году бывший госсекретарь США Генри Киссинджер писал в Washington Post, что иранские лидеры должны «решить, представляют ли они государство или идею». По его мнению, Иран должен был сделать выбор: либо поставить во главу угла стабильность и благополучие населения, рационально взаимодействуя с другими государствами, либо продолжать руководствоваться революционными и идеологическими устремлениями, определившими Исламскую революцию 1979 года.
Эта концепция отражала американскую политику в отношении Ирана на протяжении большей части последних пяти десятилетий. Вашингтон хотел, чтобы Иран отказался от своих революционных истоков, и пытался заставить его сделать это. США постоянно стремились сдерживать влияние Ирана и принуждать его к более рациональному поведению, используя небольшое количество стимулов и множество наказаний. Самой серьезной угрозой оставалось американское военное вторжение.
Сам Тегеран, однако, не видел необходимости делать столь однозначный выбор. Исламская Республика попеременно — а иногда одновременно — вела себя и как носитель революционной идеи, и как рациональное государство. Несмотря на всю публичную воинственность, иранский режим долгое время стремился избежать прямого конфликта с Соединенными Штатами.
Первый верховный лидер Исламской Республики аятолла Рухолла Хомейни неоднократно заявлял, что Тегеран не боится американской военной мощи, однако и он, и его преемник Али Хаменеи действовали так, словно опасались ее. Например, в 1988 году Хомейни наконец согласился прекратить войну с Ираком после того, как США начали напрямую вступать в боевые столкновения с иранскими кораблями. Он опасался, что Рейган может официально встать на сторону режима Саддама Хусейна.
Аналогичным образом после вторжения США в Ирак в 2003 году Иран, опасаясь, что станет следующей целью, попытался найти варианты деэскалации с администрацией Джорджа Буша-младшего. Среди них были прекращение программы создания ядерного оружия и направление представителей в Госдепартамент и Белый дом для изучения возможности разрядки.
Когда в первой половине 2025 года я работал в переговорной группе администрации Трампа по Ирану, меня удивило, что иранские переговорщики были меньше сосредоточены на снятии санкций, чем на получении гарантий ненападения со стороны США и Израиля. Стремление избежать полномасштабной войны с Соединенными Штатами стало одной из причин, по которым Иран создал сеть прокси-группировок. Тегеран понимал, что не способен победить в прямом столкновении, и поэтому искал преимущества другими способами.
Однако война этого года преподала режиму три новых урока.
Во-первых, Иран понял, что способен пережить массированные американские и израильские авиаудары, уничтожающие его руководителей и наносящие огромный ущерб военной и гражданской инфраструктуре. Несмотря на все это, потенциал Ирана в сфере беспилотников и ракет сохранился в достаточной степени, чтобы наносить ответные удары и блокировать морское движение через Ормузский пролив.
Во-вторых, Тегеран убедился, что Соединенные Штаты не готовы вводить наземные войска на территорию Ирана. На раннем этапе войны США и Израиль рассматривали возможность наземных операций для вывоза ядерных материалов, но так и не начали их, сочтя подобные действия чрезвычайно рискованными и маловероятными с точки зрения влияния на решения режима. Война показала, что добиться смены власти в Иране без наземного вторжения невозможно. Однако даже наиболее воинственно настроенные американские политики публично не призывают к такой операции. Тем самым Тегеран увидел реальные пределы способности Вашингтона разгромить его военным путем.
Наконец, Иран сделал ставку на то, что сможет выдержать войну на истощение дольше Соединенных Штатов, и пока этот расчет оправдывается. Иранский режим готов подвергать собственное население значительно большим страданиям и экономическим лишениям, чем готово терпеть американское общество, особенно учитывая, что американцы в целом считают эту войну необязательной и все чаще воспринимают ее как трясину. Трамп неоднократно угрожал эскалацией, но отступал, когда резко росли цены на энергоносители. Поэтому угроза применения военной силы уже не обладает той ценностью, которую имела до войны. Именно поэтому неоднократные военные угрозы Трампа после первого прекращения огня в апреле не смогли существенно изменить действия Тегерана.
Второй исторической опорой американской стратегии давления было экономическое принуждение. Некоторые санкции, например ограничения способности Тегерана продавать нефть, оказали огромное воздействие на иранскую экономику. Однако в большинстве случаев они не привели к тем политическим изменениям, ради которых вводились.
После захвата посольства США в Тегеране в 1979 году и поддержки этой акции Хомейни Картер ввел ряд карательных мер, включая эмбарго на американские инвестиции и торговлю с Ираном. Это положило конец ранее тесному торговому и оборонному партнерству двух стран, но почти не ограничило экспорт Ирана в другие государства.
В 1996 году Конгресс расширил экономическое давление, приняв Закон о санкциях против Ирана, который ограничил возможности инвестирования в иранский энергетический сектор даже для неамериканских компаний. В 2012 году Конгресс США и Европейский союз нанесли дополнительный удар по нефтяным доходам Ирана и его центральному банку, практически мгновенно сократив нефтяной экспорт страны вдвое. Эти ограничения были смягчены после заключения СВПД, однако США восстановили их в 2018 году после выхода Трампа из соглашения, а Европа — в 2025 году после срабатывания так называемого механизма snapback, предусматривающего автоматическое восстановление санкций.
Стратегия «максимального давления» первой администрации Трампа первоначально преподносилась как средство добиться более выгодной ядерной сделки. Когда этого не произошло, введение санкций против Ирана фактически превратилось в самоцель. Сегодня более 3 тысяч американских санкционных мер затрагивают практически все аспекты деятельности иранского государства и экономики.
Эти санкции намеренно сложны и основаны на многочисленных пересекающихся юридических механизмах, что затрудняет их отмену. Но многие из них носят преимущественно символический характер. Со временем экономическое давление, прежде всего санкции, стало для американского правительства стандартным и удобным инструментом — даже когда конкретные меры не давали ощутимого результата. Они создавали впечатление, что Вашингтон предпринимает действия, тогда как сами американцы почти не несли прямых издержек.
В нынешней войне Трамп довел экономическое давление до предела, введя блокаду иранских портов. Однако теперь война впервые заставила платить и американское общество: Иран перекрыл Ормузский пролив и нанес удары по энергетической инфраструктуре стран Персидского залива, вызвав серьезные сбои в мировых поставках энергоносителей.
Иранская экономика находилась под колоссальным давлением еще до войны, а блокада лишь усугубила ситуацию. Тем не менее первую блокаду Трамп прекратил спустя 66 дней. Недавно он ввел вторую блокаду и развернул более масштабную кампанию, направленную на ограничение оставшейся внешней торговли Ирана, которую в социальных сетях называет «САМОЙ СОКРУШИТЕЛЬНОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ОПЕРАЦИЕЙ, КОГДА-ЛИБО ПРЕДПРИНЯТОЙ ПРОТИВ КАКОЙ-ЛИБО СТРАНЫ».
Нет сомнений, что эта кампания причинит ущерб Ирану и его экономике. Однако почти наверняка она не заставит Тегеран капитулировать. Вместо того чтобы подчиниться давлению, Иран, судя по недавнему опыту, будет использовать ракетные силы и беспилотники, чтобы нанести мировой экономике серьезный ущерб — либо в Ормузском проливе, либо посредством ударов по государствам Персидского залива, — вновь заставляя Трампа пересматривать оценку рисков. Исламская Республика считает, что способна выдерживать американское экономическое давление дольше, чем сами Соединенные Штаты готовы его поддерживать, точно так же, как она способна пережить военное давление США.
Провал войны и блокад, а также подход Трампа к переговорам в этом году навсегда изменят эффективность экономического давления. Если прежде снятие санкций было наградой, которую США могли предложить Ирану в обмен на ограничение его ядерных амбиций, то в марте Трамп предоставил исключения из ограничений на экспорт иранской нефти без каких-либо уступок со стороны Тегерана, а в июне вновь сделал это в обмен лишь на обещание не закрывать Ормузский пролив.
Как бы ни завершилась эта война, Соединенные Штаты уже не смогут вернуться к стратегии, определявшей их отношения с Ираном на протяжении 47 лет. Потенциальные преемники Трампа от Республиканской партии — вице-президент Джей Ди Вэнс и госсекретарь Марко Рубио — заметно расходятся во взглядах на дальнейшие действия.
В недавних публичных заявлениях Рубио продемонстрировал склонность к дальнейшему усилению давления. В начале августа он заявил Fox News, что иранский режим должен фундаментально «измениться», и призвал еще больше повысить «цену» его несговорчивости. Однако стратегия давления могла оставаться устойчивой — пусть и не обязательно эффективной — лишь до тех пор, пока она практически ничего не требовала от американского общества. Теперь же, получив возможность контролировать Ормузский пролив, Иран способен гораздо эффективнее заставлять США и их ключевых ближневосточных союзников платить за это давление.
Вэнс, напротив, судя по всему, выступает за сокращение вовлеченности США в дела Ирана и Ближнего Востока в целом. Такой подход отдаленно напоминал бы политику Трампа и президента Джо Байдена в Афганистане, когда Соединенные Штаты решили полностью прекратить нести дальнейшие потери. Однако дистанцироваться от Ирана значительно сложнее. Его ядерная программа и стратегическое географическое положение обеспечивают Тегерану прямые рычаги воздействия на США и мировую экономику, которых у Афганистана никогда не было.
Пока слишком рано говорить, какой курс выберет будущая демократическая администрация, и простых решений в отношении Ирана не существует. Несомненно, прозвучат обоснованные призывы отвести дипломатии более заметное место в американской политике. Однако, как и давление, дипломатия не должна превращаться в самоцель.
Новый подход должен учитывать сохраняющиеся внутренние противоречия Исламской Республики, а также меняющуюся роль США на Ближнем Востоке. За последние 20 лет масштабное американское присутствие в регионе не принесло стабильности, а его наращивание не привело к лучшим результатам.
В то же время внутренние проблемы, спровоцировавшие массовые январские протесты в Иране, никуда не исчезли. Возможно, Соединенным Штатам стоит отступить на шаг назад, заставив иранское руководство больше заниматься управлением страной, а не выживанием в условиях войны. Вместо односторонних действий Вашингтону следует прежде всего добиваться участия и сотрудничества союзных столиц. А вместо бесконечных попыток создавать новые рычаги давления — эффективнее использовать те, которые уже имеются.
Лучшее, что Вашингтон может сделать сейчас, — перестать действовать, не задумываясь о последствиях. Американским политикам необходимо внимательнее изучить уроки прошлого. Военное и экономическое давление действительно иногда влияло на решения Тегерана. Оно помогло подтолкнуть Иран к временному приостановлению ядерной программы при администрации Джорджа Буша-младшего, а позднее — к заключению СВПД.
Однако давление не привело к падению Исламской Республики, не сделало Соединенные Штаты безопаснее и не улучшило жизнь простых иранцев. Более того, американская стратегия давления, вероятно, лишь усугубила страдания гражданского населения Ирана.
В конечном счете Вашингтон прежде всего хочет, чтобы Иран конструктивно взаимодействовал со своими соседями, отказался от незаконной ядерной программы и заботился о благополучии собственного населения. Но нравится это Соединенным Штатам или нет, Исламская Республика сама будет участвовать в определении того, что произойдет с Ираном дальше.
Сорок семь лет политики, основанной прежде всего на давлении, завершились дорогостоящей войной, продемонстрировавшей пределы возможностей такого подхода. Единственным положительным следствием провала войны с Ираном могло бы стать серьезное переосмысление в Вашингтоне устоявшихся представлений об Исламской Республике и привычной стратегии, которая в конечном итоге и завела Соединенные Штаты в нынешний тупик.
