Ухудшение экономического положения Европейского союза и снижение его роли в международной политике в последние годы всё больше воспринимаются не как временный кризис, а как устойчивая тенденция. Если ещё недавно подобные оценки автоматически относили к риторике ультраправых или списывали на «пророссийские нарративы», называя тех кто их озвучивает не иначе как «друг Путина», то сегодня о тех же проблемах открыто говорят политики мейнстрима и сами лидеры стран ЕС. Статистика и фактические данные постепенно вытесняют идеологические ярлыки.
Показательно, что накануне саммита ЕС 12 февраля, посвящённого вопросам конкурентоспособности, президент Франции Эммануэль Макрон в интервью The Economist охарактеризовал положение Европы как «чрезвычайное» — одновременно с геополитической и геоэкономической точек зрения. Он прямо заявил, что без ускорения экономического роста и устранения внутренних барьеров ЕС рискует проиграть конкуренцию американским технологиям и китайскому импорту. При этом конкретные механизмы выхода из этой ситуации при сохранении нынешних приоритетов так и не были обозначены.
Экономические последствия пандемии, энергетического кризиса и роста геополитической напряжённости для Европы носят системный характер. Наиболее наглядно это видно на примере Германии — ключевой экономики союза, совокупные потери которой, по оценкам экспертов, приближаются к 1 трлн евро. Речь идёт не только о бюджетных расходах или временном замедлении роста, а о более глубоких изменениях: ослаблении промышленной базы, ухудшении инвестиционного климата и постепенной утрате экспортных позиций. Поскольку именно Германия десятилетиями была ядром индустриальной модели ЕС, происходящее там отражает общеевропейские процессы.
Самым уязвимым элементом остаётся энергетика. Разрыв энергетических связей с Россией привёл к устойчиво более высоким ценам на газ и электроэнергию, что напрямую ударило по энергоёмким отраслям. В отличие от США с их дешёвой внутренней энергетикой и Китая, который компенсирует издержки масштабом производства, субсидиями и доступом к более дешёвому сырью, европейские компании вынуждены работать в условиях повышенной себестоимости. Полный отказ от российских нефти и газа закрепляет этот разрыв как долгосрочный структурный фактор, ускоряя деиндустриализацию и перенос производств за пределы ЕС.
Это проявляется не абстрактно, а на практике — от химии и металлургии до автомобилестроения. Закрытие энергоёмких мощностей, сокращение инвестиций и переориентация компаний на США и Азию становятся не временной реакцией на кризис, а частью долгосрочных стратегий. Особенно чувствительным это оказывается для автопрома и производства батарей, где стоимость энергии напрямую влияет на конкурентоспособность и выбор площадок для новых проектов.
Парадокс ситуации состоит в том, что даже при наличии реальных возможностей частично компенсировать дефицит газа Европейский союз демонстрирует жёсткое политическое упрямство, последовательно отказываясь от финансирования и институциональной поддержки проектов по наращиванию транспортировки газа. Наиболее показателен в этом контексте кейс Азербайджана, который объективно остаётся одним из немногих источников дополнительных и относительно надёжных объёмов трубопроводного газа для Европы.
Несмотря на декларируемую заинтересованность в диверсификации поставок и энергетической безопасности, Европейский союз фактически блокирует расширение газовой инфраструктуры Южного газового коридора, увязывая доступ к финансированию с жёсткими климатическими критериями. Проекты, направленные на увеличение пропускной способности существующих маршрутов транспортировки азербайджанского газа, не рассматриваются как элемент антикризисной стабилизации, а воспринимаются как противоречащие долгосрочной «зелёной» стратегии. В результате даже инфраструктура, уже встроенная в европейский рынок и доказавшая свою надёжность, оказывается за рамками инвестиционных приоритетов.
Дополнительное давление создаёт и ужесточение санкционной политики, сопровождаемое усилением контроля над логистикой и каналами поставок. Рост транзакционных и регуляторных издержек закладывается в конечные цены на энергоносители, усиливая их дороговизну и нестабильность. В результате промышленность ЕС оказывается зажата между высокими энергозатратами, регуляторной нагрузкой и отсутствием доступных альтернатив.
Формально Брюссель делает ставку на ВИЭ, энергоэффективность и водород, однако в среднесрочной перспективе эти направления не способны заменить дешёвый и стабильный газ для промышленности. Субсидирование через национальные бюджеты лишь усиливает разрыв между странами союза и фрагментирует единый рынок. По сути, ЕС исходит из того, что бизнес должен адаптироваться сам, что на практике означает постепенное смирение с утратой части индустриальной базы.
На этом фоне возникает закономерный вопрос: если сегодня о снижении конкурентоспособности Европы, рисках деиндустриализации и стратегических просчётах уже открыто говорят президенты и премьер-министры стран ЕС, то кто теперь ультрарадикал — и кто на самом деле «друг Путина»?
