В 2015 году северокорейский дипломат Тхэ Ён Хо получил необычное поручение: сопровождать старшего брата Ким Чен Ына, Ким Чен Чхоля, во время его поездки в Лондон на концерт Эрика Клэптона. Обслуживание правящей семьи считается большой честью для чиновников КНДР, поэтому Тхэ ожидал, что его сыновья будут впечатлены. Однако они были возмущены. Обычных северокорейцев могут исключить из университета или подвергнуть более суровому наказанию за прослушивание западной музыки, тогда как семья Ким тратит тысячи долларов на развлечения, запрещённые остальным гражданам. Как позднее написал Тхэ в мемуарах «Пароль на третий этаж», в глазах детей он выглядел заключённым, вынужденным прислуживать начальнику тюрьмы. Их реакция заставила его испытать стыд.
Как пишет Foreign Affairs, в следующем году дипломат вместе с семьёй бежал в Южную Корею. Его поступок удивил международное сообщество: всего несколькими неделями ранее он активно защищал северокорейский режим. Однако подобное противоречие характерно для элиты КНДР: чиновники способны демонстрировать абсолютную преданность семье Ким вплоть до дня своего побега.
На протяжении более десяти лет я беседовала с десятками бывших северокорейских дипломатов, партийных функционеров, военных, предпринимателей и технических специалистов, живших или работавших в Пхеньяне. Эти люди обеспечивали функционирование партии, армии, посольств, валютных предприятий и стратегических государственных программ. Они получали лучшее образование, жильё, питание и доступ к влиятельным связям.
Некоторые искренне верили в систему. Другие с детства понимали, что лояльность — лишь роль, которую необходимо исполнять на протяжении всей жизни, теперь под руководством Ким Чен Ына.
Почти все собеседники описывали элиту, испытывающую растущее давление. После прихода к власти в декабре 2011 года Ким Чен Ын провёл масштабные чистки среди старых партийных и военных кадров, а некоторых чиновников казнил даже за незначительные политические ошибки. Многие представители элиты опасаются, что их самих или родственников могут уничтожить в любой момент.
Возможности для побега также сокращаются. После закрытия границ во время пандемии COVID-19 число перебежчиков, достигающих Южной Кореи, резко уменьшилось.
При этом среди тех, кому удаётся бежать, всё чаще встречаются представители высших слоёв общества. По данным Национальной разведывательной службы Южной Кореи за август 2024 года, число перебежчиков из северокорейской элиты за время правления Ким Чен Ына оказалось в 2,5 раза больше, чем за периоды правления Ким Ир Сена и Ким Чен Ира вместе взятые.
В абсолютных цифрах речь идёт лишь о нескольких сотнях человек, поэтому считать эту тенденцию признаком скорого краха режима преждевременно. Северокорейская система эффективно препятствует превращению личного недовольства в организованную оппозицию. Режиму необязательно, чтобы все чиновники искренне в него верили. Достаточно, чтобы сомневающиеся чувствовали себя одинокими.
Северную Корею часто называют «королевством-отшельником», однако страна не полностью изолирована от мира. КНДР обладает ядерным оружием, поддерживает дипломатические отношения более чем со 160 государствами, располагает четвёртой по численности действующей армией в мире и высококвалифицированными специалистами по кибероперациям.
Большинство населения находится под сильным воздействием государственной пропаганды, но элита имеет представление о жизни за рубежом. Эти люди понимают реальное положение Северной Кореи в мире, одновременно будучи вынужденными создавать и распространять официальную пропаганду.
Поддерживать такое противоречие становится всё сложнее. Привилегии способны обеспечить послушание, а страх — заставить подчиняться. Но государство не может предоставить элите главного: гарантированной безопасности для неё и её семей, а также достойного будущего для детей.
Ким может раздавать роскошные квартиры, должности и материальные блага, но устранить глубинные причины недовольства невозможно без ослабления механизмов контроля, защищающих власть его семьи. Поэтому, хотя режим по-прежнему способен подавлять сопротивление, растущее разочарование элиты постепенно подрывает его изнутри.
В условиях настоящего кризиса наиболее влиятельные северокорейские руководители могут обнаружить, что не знают, кому доверять.
Большинство из более чем 34 тысяч северокорейцев, проживающих в Южной Корее, происходят из бедных северных провинций вдоль китайской границы. Многие бежали от голода и экономических трудностей, почти ничего не зная о внутреннем устройстве режима.
Перебежчики из элиты представляют совершенно другой мир. Они выросли в Пхеньяне — столице с населением около трёх миллионов человек, доступ в которую ограничен для большинства из 25 миллионов граждан страны.
Они пользовались относительно стабильным электричеством и водоснабжением, посещали престижные школы, жили в новых элитных кварталах и имели доступ к роскошным курортам, включая Самджиён и Вонсан-Кальма. Эти привилегии стали возможны в том числе благодаря экономическому росту, который страна поддерживала вопреки международным санкциям.
К элите относятся не только партийные функционеры, военные и сотрудники спецслужб, но и художники, программисты, управляющие ресторанами и другие специалисты. С детства их готовили к служению партии и семье Ким.
Показательна история Ри Чон Хо и его сына Хёнсына Ли.
Ри три десятилетия работал в Управлении № 39, отвечающем за получение и распределение валютных средств для руководства страны. Ким Чен Ир назначал его на высокие торгово-экономические должности, а в 2002 году государство наградило медалью Героя Труда и именными часами Ким Ир Сена.
Его сын получил образование в престижных учебных заведениях, включая академию «Кымсон» и Пхеньянский институт иностранных языков. Вместе с сестрой он входил в число немногих северокорейцев, которым разрешили учиться в Китае.
К 25 годам Хёнсын состоял в партии, работал в Китае, руководил отделением Союза молодёжи имени Ким Ир Сена и содействовал торговым операциям между китайскими компаниями и КНДР на миллионы долларов.
Семья пользовалась исключительными привилегиями, но это не гарантировало безопасности.
Казнь Чан Сон Тхэка, дяди Ким Чен Ына, в 2013 году потрясла Ри. Чан был женат на дочери Ким Ир Сена и служил трём поколениям правящей семьи. Если режим мог уничтожить столь влиятельного чиновника и родственника лидера, а затем попытаться стереть его из истории страны, значит, неприкосновенных больше не существовало.
В 2014 году семья Ри бежала в Южную Корею со своих рабочих мест в Китае. Впоследствии Хёнсын и его сестра получили магистерские степени в Колумбийском университете.
Именно близость к власти, несмотря на все предоставленные преимущества, заставила их почувствовать себя особенно уязвимыми.
Северокорейская система устроена так, чтобы исключить любую независимую организацию. Партийные комитеты действуют в школах, посольствах, воинских частях, учреждениях и на предприятиях. Спецслужбы контролируют информацию и политическое поведение, а квартальные группы наблюдают за домохозяйствами. С раннего возраста каждый гражданин состоит в государственной организации.
Для элиты близость к власти означает ещё более пристальное наблюдение.
Организационно-инструкторский отдел — наиболее влиятельная партийная структура — контролирует назначения, проверки и дисциплину по всей стране. Среди известных перебежчиков нет представителей его центрального аппарата, что свидетельствует о степени контроля над наиболее влиятельными чиновниками.
Дипломаты и сотрудники, направляемые за рубеж, обязаны сдавать паспорта и оставлять родственников в КНДР фактически в качестве заложников. После возвращения они подробно отчитываются обо всём увиденном и сделанном, признаются в «политических прегрешениях» и проходят идеологическое перевоспитание.
Бывшая высокопоставленная партийная чиновница Ким Се Юн — имя изменено — рассказала, что после каждой зарубежной поездки проходила месячную проверку. Требовалось сообщать даже о незначительных деталях, например о посещении бара с коллегами. Позднее возвращение домой могло потребовать письменного самобичевания за поведение, недостойное «преданного государственного работника».
Цель заключалась в нейтрализации зарубежного опыта: человек мог увидеть, как живут другие, но после возвращения обязан был отречься от увиденного. Постоянную слежку чиновница описывала как удушающую.
Высокий статус предоставляет материальные блага и влияние, но одновременно отдаёт карьеру, родственников и жизнь человека во власть лидера, способного уничтожить его в любой момент.
Как гласит распространённая в Пхеньяне поговорка: «Чем ближе ты к солнцу, тем выше вероятность обжечься».
Ничто не продемонстрировало эту опасность убедительнее, чем казнь Чан Сон Тхэка.
До гибели он трижды подвергался так называемой «революционизации» — специфическому северокорейскому наказанию, предусматривающему отстранение высокопоставленного чиновника от должности, направление на физические работы и политическое перевоспитание, зачастую в сельской местности.
Процедура публично унижает человека перед бывшими подчинёнными, хотя допускает последующее восстановление. Чан каждый раз возвращался к власти, но в конечном счёте был казнён третьим лидером, которому служил.
Хо Кан Иль, бывший управляющий северокорейским рестораном в Китае, который в 2016 году бежал в Южную Корею вместе с 12 сотрудниками, сам однажды прошёл через «революционизацию». По его словам, многие подвергшиеся этому наказанию не оправлялись даже после восстановления в должности. У некоторых развивались психические расстройства, другие умирали от физических заболеваний.
Когда Ким Чен Ын возглавил страну в декабре 2011 года, ему было около 30 лет — точный год рождения неизвестен. Он начал масштабные чистки среди партийных и военных руководителей, служивших его предшественникам.
Зарубежные наблюдатели объясняли жестокую консолидацию власти попыткой компенсировать молодость, ограниченный политический опыт и отсутствие военной карьеры.
Во время пандемии Ким ещё сильнее укрепил границы и принял драконовские законы против потребления иностранных медиаматериалов под лозунгом «повторного очищения» социалистической корейской культуры. Хотя пандемия завершилась, информационный контроль остаётся беспрецедентно жёстким, а границы — закрытыми.
В КНДР лояльность оценивают с детства. Поведение в школе, участие в политических организациях и статус сонбун — наследственная классификация граждан по степени благонадёжности на «основную», «колеблющуюся» и «враждебную» категории — определяют возможность поступления в университет, вступления в партию и продвижения по службе.
Взрослые регулярно участвуют в собраниях самокритики. Дома портреты представителей семьи Ким должны висеть на самом видном месте и содержаться в идеальной чистоте.
Одна из опрошенных женщин вспоминала, как инспекторы приходили в белых перчатках проверять портреты на наличие пыли. Она тщательно их протирала не из уважения к лидерам, а потому, что даже пылинка могла поставить семью под угрозу.
Еженедельные собрания самокритики, на которых человек должен признать собственное политическое нарушение и раскритиковать коллегу, нередко превращаются в заранее согласованный спектакль.
По словам перебежчиков, сотрудники предупреждали друг друга, за что собираются критиковать на следующий день. Это позволяло сохранить дружеские отношения и формально выполнить требования. Главное — выбирать проступки достаточно серьёзные для публичного осуждения, но не опасные для карьеры и безопасности.
Другая бывшая представительница элиты вспоминала публичный траур после смерти Ким Чен Ира в 2011 году. Вместо скорби она почувствовала облегчение, но понимала, что обязана плакать.
Чтобы вызвать слёзы, женщина вспоминала смерть бабушки и родственника, насильно возвращённого в КНДР после неудачного побега. Когда это не помогло, она опустила голову, начала демонстративно вздрагивать плечами и избегала зрительного контакта с окружающими, которые истерически рыдали. По её мнению, многие также лишь изображали горе.
Учёные называют подобное поведение «фальсификацией предпочтений»: люди публично скрывают истинные убеждения, поскольку честность опасна.
В Пхеньяне это неотъемлемая часть повседневности. Представители элиты тщательно подбирают слова и скрывают мысли. Некоторые искренне верят в систему, другие ненавидят Кима, но дорожат предоставляемыми режимом привилегиями. Вера и цинизм могут сосуществовать даже в одном человеке.
Поэтому высокопоставленный дипломат способен сегодня защищать Северную Корею перед британскими чиновниками, а спустя несколько недель бежать из страны с семьёй.
Каждый громкий побег напоминает другим сомневающимся, что они не одиноки. Именно поэтому Пхеньян рассматривает подобные случаи как угрозу безопасности.
После побега Хо Кан Иля и 12 сотрудников ресторана из Китая в 2016 году власти отозвали остальных северокорейских работников для допросов.
В мемуарах Тхэ Ён Хо сравнил этот случай с камнями, выпадающими из крепостной стены: небольшие потери со временем способны обрушить всю крепость.
Представители элиты не готовы легко отказаться от своего положения.
Ким Чен Ын обеспечивает привилегированным группам современные квартиры, иностранные автомобили, часы, украшения и продукты питания. Высокий статус даёт также ощущение значимости: даже чиновник с ограниченной реальной властью пользуется уважением благодаря должности, фамилии и связям.
Страх потерять это положение удерживает внутри системы даже тех, кто ненавидит режим.
Однажды за ужином в сеульском ресторане, где посетители жарили мясо и пили сомэк — смесь пива и корейской водки соджу, — бывший чиновник, которого я называю господином Кимом, рассказал о неприятном случае.
Он попросил шумных студентов вести себя тише, но молодые люди практически проигнорировали его. Они «даже не поставили стаканы на стол», а один предложил ему поесть в другом месте.
Вспоминая унижение, мужчина снял очки и потёр глаза.
В Северной Корее, объяснил он, ресторан замолчал бы при его появлении. Он вошёл бы с высоко поднятой головой, зная, что его фамилия и должность имеют вес.
В Южной Корее, где он работал на складе, он оказался «всего лишь северокорейским перебежчиком с подозрительным акцентом».
Этот опыт объясняет, почему сочетание привилегий и принуждения продолжает работать. Элита понимает, насколько многим рискует. Поэтому для большинства рациональнее оставаться внутри системы, демонстрировать преданность и пользоваться преимуществами.
Однако у такой негласной сделки есть предел.
После выхода на пенсию высокопоставленные военные и партийные функционеры не получают пенсионных выплат. Государство забирает предоставленные автомобили, жильё и бытовую технику. Бывшие генералы и чиновники нередко вынуждены работать охранниками или торговцами.
Молодые представители элиты наблюдают за этим и стремятся накопить как можно больше денег, понимая, что государство не обеспечит им достойную старость.
Меняются и карьерные предпочтения. Многие привилегированные родители больше не хотят, чтобы сыновья проводили свыше десяти лет в армии или строили карьеру исключительно в партии.
Они предпочитают предпринимательство, технические профессии, обучение за рубежом и накопление капитала. Им нужен доступ к внешнему миру и более свободная экономика, хотя они не обязательно ожидают демократии или объединения Корейского полуострова в ближайшем будущем.
Прежде всего они хотят менее ограниченной жизни для своих детей.
Деньги изменили прежнюю иерархию в стране, которую Ким называет «социалистическим раем».
Один перебежчик заявил мне, что знает, кто станет четвёртым правителем Северной Кореи. Я ожидала услышать имя дочери или сестры Кима.
«Деньги», — ответил он.
Это была лишь отчасти шутка. Он достал телефон и прочитал библейское предупреждение о невозможности служить двум господам — Богу и деньгам. В его аналогии место Бога занимал Ким.
Северокорейцы стремятся получить доступ к продуктам, образованию и влиянию, зарабатывают через взятки и чёрный рынок. Молодая элита всё чаще оценивает брак, работу и карьеру с точки зрения финансовых возможностей и полезных связей.
Политический статус остаётся ценным прежде всего потому, что его можно превратить в доход.
Разрушение государственной системы распределения продовольствия и катастрофический голод 1990-х годов способствовали стихийной рыночной трансформации экономики. Возникли регулируемые государством рынки, некоторые из которых насчитывают более десяти тысяч торговцев.
Сегодня в стране, официально осуждающей капитализм, рынки и необходимость зарабатывать деньги определяют повседневную жизнь.
Меняются даже брачные предпочтения. Если раньше родители искали дочерям мужей среди сыновей партийных функционеров, то теперь мужчина с доступом к иностранной валюте или прибыльному бизнесу может считаться гораздо более привлекательным кандидатом.
Один бывший предприниматель даже носил в кошельке двухдолларовую купюру как талисман для привлечения богатства.
Ким частично приспособился к этим изменениям. Рынки, прежде запрещённые, теперь регулируются и облагаются налогами. Хотя иностранные СМИ и интернет остаются под запретом, гражданам разрешают пользоваться контролируемой внутренней сетью и смартфонами с местными приложениями.
Избранные семьи получают квартиры, а чиновникам позволяют обогащаться за счёт бизнеса при условии безупречного исполнения обязанностей и перечисления государству обязательных «взносов лояльности».
Однако Ким не может обеспечить надёжную безопасность. Всё зависит от потребностей и прихотей лидера. Даже законопослушный чиновник может быть наказан за конфликт с влиятельной семьёй, а успешный функционер — лишиться всего из-за чистки своего покровителя.
Растущее недовольство элиты не означает приближения восстания.
У разочарованного чиновника есть пять вариантов: молчать и сохранять существующее положение, бежать из страны, создавать параллельные сети денег и влияния, протестовать либо добиваться постепенных реформ.
Последние три варианта чрезвычайно опасны. Режим подавляет инакомыслие, попытки реформирования и любые независимые структуры, даже если они лишь кажутся неподконтрольными государству.
Поэтому для большинства выбор сводится к двум возможностям: сохранить недовольство до конца жизни или решиться на побег.
Большинство остаётся.
На протяжении десятилетий государство использовало коллективную ответственность и наказание родственников, чтобы разрушать социальные связи, способные превратить личное недовольство в коллективное действие.
Система наблюдения побуждает коллег, соседей и членов семей доносить друг на друга. Несанкционированные объединения запрещены. Даже школьные спортивные соревнования с участием более нескольких человек требуют специального разрешения.
В некоторых приграничных городах, включая Синыйджу, партия недавно запретила любые несанкционированные собрания трёх и более человек.
Государство также контролирует информацию о чистках и протестах, препятствуя распространению недовольства.
Бывший высокопоставленный сотрудник Министерства государственной безопасности Ли Чхоль Ын, который в 2016 году бежал в Южную Корею, проплыв шесть километров, сравнил систему безопасности с паутиной из спецслужб, органов наблюдения, военного командования и партийных структур.
По его словам, человек должен быть «совершенно безумным», чтобы бросить вызов такой системе.
Другой бывший чиновник сформулировал положение элиты ещё проще: «Мы всё знаем, но просто не говорим об этом».
Представители элиты понимают масштабы пропаганды и коррупции, знают о скрытом недовольстве окружающих, но не могут определить, кому действительно доверять.
У режима есть и другие источники устойчивости.
Торговля с Китаем, продажа вооружений, киберхищения средств из иностранных банков и компаний, а также отправка рабочих за рубеж помогают финансировать государство, включая ядерную программу, спецслужбы, сеть лагерей для политических заключённых и привилегии элиты.
Режим пережил голод, международные санкции и смену руководителей. Недовольство накапливалось годами, но так и не превратилось в устойчивое организованное сопротивление.
Многие чиновники понимают ложность официальной пропаганды. Они знают, что коллеги жалуются на систему, берут взятки, смотрят иностранные медиаматериалы и ищут способы оставить детей за границей.
Однако никто не может безопасно выяснить, кто поддержал бы протест или реформы.
Те, кто выступает первыми, наиболее уязвимы перед репрессиями. Остальные всегда могут отрицать, что разделяют их взгляды.
Северокорейская система основана на разобщении общества и изоляции сомневающихся. Режим понимает, что наиболее вероятная организованная угроза его власти может исходить не от массового восстания снизу, а от самой правящей элиты Пхеньяна.
Но пока чиновники не доверяют друг другу и не имеют общего видения будущего, необходимого для выступления против режима.
Побег остаётся единственным вариантом, который человек способен выбрать самостоятельно, не создавая коалицию единомышленников.
Перебежчики из элиты увозят с собой ценные знания и показывают бывшим коллегам, что покинуть страну возможно.
Однако Китай продолжает принудительно возвращать северокорейцев, пересекающих границу. Чиновникам за рубежом приходится избегать слежки собственных спецслужб и принимать риск наказания родственников, оставшихся дома.
В августе 2025 года северокорейский переводчик, сопровождавший делегацию Академии общественных наук Пхеньяна, обратился в посольство Южной Кореи в Улан-Баторе с просьбой о помощи в побеге.
Год спустя вопрос всё ещё оставался нерешённым, а переводчик находился в неопределённом положении на территории посольства.
Монголия, поддерживающая отношения с Пхеньяном, не спешила содействовать разрешению ситуации. Северная Корея выразила протест, а южнокорейская администрация левоцентристской ориентации, стремящаяся к улучшению отношений с Севером, даже отказывалась подтверждать существование этого дела.
Для потенциальных перебежчиков вывод очевиден: даже посольство демократического государства не гарантирует спасения.
Несколько бывших представителей северокорейской элиты, с которыми я беседовала, добрались до США и запросили убежище.
Их заявления годами остаются без решения или отклоняются. Один человек ожидает ответа более девяти лет. Заявители проходят многочисленные слушания и проверки, не получая определённости.
Безусловно, бывший северокорейский чиновник может представлять контрразведывательную угрозу. Однако длительная неопределённость создаёт впечатление, что США готовы получать ценную разведывательную информацию, но не обеспечивать перебежчикам будущее.
Американская политика предоставления убежища не является причиной сохранения режима Кимов. Тем не менее нежелание Вашингтона принимать таких людей может убедить колеблющихся чиновников в Пхеньяне, что безопаснее остаться дома.
Ким Чен Ын может продолжать сдерживать недовольство элиты с помощью кадровых перестановок, чисток, поощрений и постоянного наблюдения за людьми, обеспечивающими функционирование режима.
Однако эти меры лишь временно смягчают последствия фундаментального кризиса, порождённого тоталитарной системой.
Чтобы завоевать доверие элиты, Киму пришлось бы отказаться от чисток и казней, прекратить коллективное наказание семей, закрыть лагеря для политических заключённых, разрешить свободное распространение информации и самостоятельную рыночную деятельность без угрозы внезапных запретов и конфискаций.
Но каждая подобная уступка уменьшила бы страх и изоляцию чиновников, потенциально придав им смелости выступить против лидера.
Поэтому Ким, вероятнее всего, не ослабит контроль над влиятельными слоями общества. Однако тем самым он будет продолжать подрывать собственный режим.
Последствия постоянного сокрытия истинных убеждений и показной преданности будут накапливаться в высших эшелонах власти.
Особенно опасными они могут стать во время борьбы за наследование власти или серьёзного экономического потрясения.
В обычных условиях чиновники предполагают, что все их коллеги заинтересованы в сохранении существующего порядка. Но кризис — военный переворот, новое мощное извержение вулкана Пэктусан или экономический коллапс — способен быстро изменить эти представления.
В момент потрясений разочаровавшиеся чиновники могут решить, что послушание больше не гарантирует сохранения должностей и безопасности семей.
Те, кто сегодня демонстрирует преданность, способны отказаться выполнять распоряжения, вступить в борьбу за власть или массово бежать.
Если достаточно много представителей государственного аппарата придут к такому выводу, Ким обнаружит, что люди, от которых зависит исполнение его приказов, ставят собственное выживание выше сохранения режима.
И тогда он может утратить контроль над страной.
Интервью с бывшими представителями северокорейской элиты не свидетельствуют о скором крахе режима. Они указывают на более глубокую уязвимость правящей семьи: лояльность элиты, необходимая для её выживания, становится всё более показной и всё менее искренней.
Её основой всё чаще служит самосохранение, а не идеологическая убеждённость.
Привычная практика массовых чисток и предельно суровых наказаний, вероятно, будет подталкивать всё больше представителей элиты к побегу, а возможно, и к беспрецедентным проявлениям коллективного сопротивления.
Последние дни правления Ким Чен Ына наступят тогда, когда достаточно многочисленная часть северокорейской элиты решит, что сохранение верности режиму больше не является самым безопасным и рациональным выбором.
