Противостояние Ирана с Израилем и США изменило ситуацию на Ближнем Востоке, усилив экономическое давление на Тегеран и вновь сделав Ормузский пролив одним из ключевых факторов мировой экономики. Одновременно обострились вопросы о будущем иранской ядерной программы и возможностях так называемой «оси сопротивления». На этом фоне возрастает и значение Южного Кавказа — прежде всего Азербайджана и проходящих через регион транспортных маршрутов.
О том, какой стратегии сегодня придерживается Тегеран, насколько реальна дальнейшая эскалация в Ормузском проливе, способен ли Иран по-прежнему эффективно использовать хуситов, «Хезболлу» и другие региональные силы и как нынешнее противостояние может отразиться на Азербайджане, Minval Politika поговорила с доктором Разом Циммтом — директором исследовательской программы по Ирану и шиитской оси Института исследований национальной безопасности (INSS).
— Для начала, доктор Циммт, хотелось бы спросить: как вы оцениваете нынешнюю стратегию Ирана в условиях войны с Израилем и США? Изменилось ли стратегическое мышление Тегерана после прямого военного противостояния?
— На мой взгляд, сейчас Иран прежде всего пытается справиться с последствиями, главным образом экономическими. Как вы, вероятно, знаете, на данный момент между США и Ираном сложилась своего рода патовая ситуация, хотя она может измениться очень быстро.
Сейчас, судя по всему, США и президент Трамп предпочитают сосредоточиться на экономическом давлении. Несмотря на несколько атак, в том числе совершенных иранцами в последние дни против судов в Ормузском проливе, мы не увидели военного ответа со стороны Соединенных Штатов. Похоже, что сейчас приоритетом Вашингтона является усиление экономического давления на Иран.
Морская блокада и санкции, безусловно, оказывают серьезное влияние на экономическую ситуацию в Иране. Сейчас Иран способен экспортировать не более нескольких сотен тысяч баррелей нефти в сутки — вероятно, через сухопутные границы, а не через Ормузский пролив. Однако мы не видим, чтобы это экономическое давление заставляло иранское руководство проявлять большую гибкость, и уж тем более — уступать требованиям США.
Вопрос заключается в том, что произойдет, если иранцы придут к выводу, что им необходимо сделать выбор. По моей оценке, вероятность того, что Иран решит пойти на дальнейшую эскалацию, выше, чем вероятность капитуляции перед американским давлением.
Думаю, сейчас в Тегеране опасаются — или исходят из того, — что независимо от действий Ирана после промежуточных выборов в США в ноябре президент Трамп может принять решение о возобновлении ударов по Ирану. Поэтому сейчас, как мне кажется, иранцы выжидают и смотрят, как будет развиваться ситуация. Я не уверен, что до выборов в США они примут решение о серьезной эскалации. Но после завершения выборов им придется определиться.
И, повторюсь, по нашей оценке, нынешнее руководство Ирана стало смелее и увереннее в себе и определенно готово идти на больший риск, чем прежде. Поэтому, если перед ним встанет выбор — капитулировать или пойти на дальнейшую эскалацию, усилив атаки на американские суда или, возможно, попытавшись нанести удары по инфраструктуре стран Персидского залива, — следует учитывать, что нынешний статус-кво крайне нестабилен и не может сохраняться долго.
Таким образом, мы вполне можем ожидать дальнейшей эскалации, если, конечно, США и Иран не найдут способ преодолеть существующие между ними разногласия и вернуться к меморандуму о взаимопонимании. Однако на данном этапе я считаю это относительно маловероятным.
— Иран неоднократно угрожал закрыть Ормузский пролив. Насколько серьезно Тегеран готов рассматривать такой шаг и чего он в конечном счете хотел бы этим добиться? Речь идет о нанесении экономического ущерба противникам, усилении давления на США и их союзников или об укреплении своих позиций на будущих переговорах?
— Прежде всего, я думаю, что Иран по-прежнему считает, что, несмотря на недавние военные успехи США, благодаря которым движение через Ормузский пролив удалось более или менее вернуть к довоенному уровню, ситуация остается сложной. Цены все еще относительно высоки из-за проблем с нефтеперерабатывающими предприятиями. Дело не только в нефти, но и в нефтепереработке. Кроме того, сохраняются, например, проблемы с поставками удобрений.
Мне кажется, что иранцы по-прежнему рассматривают происходящее как своего рода соревнование между воздействием ситуации в Ормузском проливе на мировую экономику — не только на американскую, а именно на глобальную — и ее воздействием на экономику самого Ирана.
В Тегеране, как мне кажется, все еще считают, что Иран сможет приспособиться и существовать в условиях подобных экономических ограничений дольше, чем мировая экономика сможет к ним адаптироваться. Поэтому они пытаются использовать оставшиеся до выборов в США несколько недель, чтобы нанести как можно больший ущерб мировой и американской экономике, прежде всего через рост цен на бензин, который потенциально может иметь политические последствия для выборов в Соединенных Штатах.
Я не уверен, что им удастся добиться действительно значительного эффекта, особенно с учетом упомянутых мной военных успехов США и того, что цены оказались не настолько высокими, как некоторые из нас могли ожидать.
Если это не сработает, а экономическое давление продолжится, Тегеран может принять решение о дальнейшей эскалации, чтобы нанести больший ущерб партнерам США в регионе, прежде всего государствам Персидского залива.
Это может быть сделано либо посредством прямых иранских ударов по нефтяным объектам и другой инфраструктуре стран Залива, либо путем усиления давления на проиранские силы в регионе, прежде всего на хуситов, которые уже присоединились к кампании — не только под влиянием Ирана, но и исходя из собственных расчетов в отношении Саудовской Аравии. Иран также может попытаться задействовать проиранские вооруженные формирования в Ираке для оказания дополнительного давления.
Суть заключается в том, что иранцы понимают: речь идет о своего рода соревновании между ущербом, который нынешняя ситуация наносит мировой и региональной экономике, и ущербом для экономики самого Ирана.
По мере того как время будет идти, они, вероятно, попытаются нанести другой стороне еще больший ущерб — либо для того, чтобы заставить президента Трампа принять определенные решения, либо чтобы убедить американских союзников в регионе усилить давление на него. Это, в свою очередь, могло бы создать условия для возвращения к переговорам или для прекращения войны.
— Раз уж мы заговорили о хуситах: насколько, на ваш взгляд, их действия в Баб-эль-Мандебском проливе и Красном море координируются с Ираном? Можно ли рассматривать давление в Ормузском проливе и Красном море как элементы единой региональной стратегии Тегерана?
— Я бы сказал, что отношения между хуситами и Ираном никогда не строились по принципу прямого командования и контроля. Мы знаем, что за последние годы — я бы отсчитывал этот период примерно с 2015 года, с начала саудовской военной кампании в Йемене, — сотрудничество и координация между Тегераном и хуситами значительно усилились. Расширилось и технологическое сотрудничество между сторонами.
Хуситы, безусловно, пользуются иранскими технологиями, особенно в сфере беспилотников и ракет. Однако они никогда не были полностью подконтрольным Ирану прокси. У них есть собственная субъектность и собственные расчеты.
Мы знаем, что решение хуситов присоединиться к кампании после начала войны в Газе три года назад было принято не в Тегеране. Оно было принято в Сане исходя из собственных расчетов хуситов. Мы также знаем, что после 12-дневной войны хуситы не приняли решения вступить в конфликт. И даже после недавней 40-дневной войны между Ираном, с одной стороны, и США и Израилем — с другой, когда несколько недель назад хуситы в конечном счете решили нанести удар по Саудовской Аравии, это решение было принято не в Тегеране.
Оно было принято в Сане и в значительной степени основывалось на собственных интересах хуситов, которые стремились воспользоваться ситуацией для расширения своего контроля над Йеменом.
Напомним, что решение хуситов нанести удар по Саудовской Аравии было принято после того, как саудовцы атаковали Сану. Это произошло после попытки Ирана и хуситов использовать авиарейсы между Саной и Тегераном после похорон Али Хаменеи — вероятно, для доставки определенных видов вооружений.
Поэтому я бы сформулировал это следующим образом: Иран очень доволен решением хуситов присоединиться к войне, поскольку это позволяет Тегерану усиливать давление на Саудовскую Аравию и создавать дополнительные риски в районе Баб-эль-Мандебского пролива.
Однако само решение, вероятнее всего, исходило от хуситов и было связано прежде всего с их расчетами относительно внутриполитической ситуации в Йемене и региональных отношений между Йеменом и Саудовской Аравией, а не с решениями, принятыми в Тегеране.
— После ослабления так называемой «оси сопротивления» в какой степени Иран по-прежнему сохраняет возможность использовать своих региональных партнеров, включая хуситов, для оказания давления на Израиль, США и их союзников?
— Здесь, на мой взгляд, необходимо проводить различие между отдельными составляющими так называемой «оси сопротивления».
Что касается хуситов, то, как я уже сказал, они стали для Ирана важным инструментом, позволяющим усиливать давление на мировую экономику через Баб-эль-Мандебский пролив.
Однако, возвращаясь к сказанному ранее, хуситы действуют исходя из собственных интересов. Сейчас интересы хуситов и Ирана совпадают. Но я вполне могу представить сценарий, при котором в определенный момент интересы двух сторон разойдутся. Это что касается хуситов.
В случае с «Хезболлой», с одной стороны, влияние Ирана значительно сильнее. Мы знаем, что после прекращения огня между Израилем и «Хезболлой» в ноябре 2024 года, а также после гибели Насраллы и почти всего руководства организации роль Ирана и Корпуса стражей исламской революции в повседневном процессе принятия решений внутри «Хезболлы» существенно возросла.
«Хезболла» стала гораздо сильнее зависеть от Ирана и КСИР из-за ударов, которым она подверглась как летом 2024 года, так и после своего вступления в нынешнюю войну.
Однако и здесь, на мой взгляд, сами иранцы понимают, что им следует дважды подумать, прежде чем подталкивать или использовать «Хезболлу» против Израиля. Я не уверен, что сейчас в интересах Ирана втягивать Израиль в войну.
Мы слышали угрозы со стороны «Хезболлы», а также некоторые угрозы со стороны Ирана перед уничтожением несколько недель назад подземного комплекса «Хезболлы» в районе Аль-Каим. В Тегеране звучали заявления о том, что, если Израиль продолжит оказывать давление на «Хезболлу» и уничтожит этот подземный объект, имеющий для организации стратегическое значение, может последовать ответ со стороны Ирана. Однако в конечном итоге Израиль продолжил действовать так, как считал необходимым, и мы не увидели никакого ответа — ни со стороны «Хезболлы», ни со стороны Ирана.
Думаю, это отражает тот факт, что ни «Хезболла», ни Иран на самом деле не хотели втягивать Израиль в более прямое противостояние с Ираном. Поэтому я бы сказал, что для Ирана, безусловно, остается крайне важным продолжать поддержку «Хезболлы» и предпринимать попытки восстановить ее потенциал. В этом нет никаких сомнений. Возможно, Тегеран найдет определенные способы сделать это.
Однако в целом присутствие Израиля на юге Ливана, а также экономические ограничения, влияющие на способность Ирана поддерживать «Хезболлу», существенно осложняют эту задачу.
Кроме того, необходимо помнить, что потеря Сирии стала крайне важным событием, которое определенно ограничило возможности Ирана в этом отношении. Далее необходимо учитывать проиранские вооруженные формирования в Ираке. С одной стороны, Иран все еще может использовать некоторые из них против США или Израиля.
С другой стороны, мы знаем, что на эти группировки оказывается растущее давление как внутри страны — со стороны нового правительства Ирака, — так и со стороны США с требованием их разоружения.
На мой взгляд, маловероятно, что новый премьер-министр Ирака действительно сможет разоружить проиранские формирования. Однако само это давление, безусловно, ограничивает возможности Ирана использовать данные группировки против США и Израиля.
Что касается ХАМАС, то Иран по-прежнему привержен поддержке так называемого палестинского сопротивления Израилю. Однако его возможности оказывать поддержку ХАМАС — безусловно, в секторе Газа в нынешних условиях, но также и на Западном берегу — весьма ограничены.
Поэтому я бы сказал, что приверженность этой политике сохраняется. Сохраняется и мотивация. Более того, после недавней войны мотивация, на мой взгляд, даже усилилась, поскольку иранцы пришли к выводу, что они по-прежнему могут использовать некоторые из своих прокси-сил для нанесения большего ущерба Израилю, Соединенным Штатам и их союзникам в регионе.
Но одновременно существуют серьезные ограничения их возможностей по использованию этих прокси-сил. Таким образом, возникает определенный баланс: с одной стороны, мотивация возросла, а с другой — возможности использования прокси ограничены. В итоге мы имеем Иран, который сохраняет приверженность поддержке своих региональных союзников и прокси-сил, но весьма ограничен в том, что реально способен сделать.
— Если говорить об Азербайджане: сегодня страна является важным звеном Среднего коридора. Как конфликт между Ираном, Израилем и США может повлиять на стратегическое значение Азербайджана, а также на роль транспортных маршрутов, обходящих Иран?
— Я бы сказал, что иранцы, и у меня нет в этом никаких сомнений, утратили возможность использовать привычные прямые маршруты не только для экспорта нефти, но и для импорта значительного объема товаров.
По нашим оценкам, Иран может попытаться использовать для этого альтернативные сухопутные маршруты. Когда мы говорим о таких маршрутах, речь идет либо об Ираке, либо об Азербайджане, либо о Турции, либо о Каспийском море. Поэтому мы вполне можем увидеть попытки Ирана использовать, например, Каспийское море или Кавказ, чтобы заменить часть морских маршрутов, которыми он пользовался прежде.
И это может поставить перед Азербайджаном вопрос о том, как реагировать, если Иран действительно попытается использовать сухопутные коридоры для обхода санкций.
Мне кажется, сейчас Баку пытается проводить политику балансирования. С одной стороны, он понимает необходимость по возможности сохранять конструктивные отношения с Тегераном, поскольку, несмотря на растущее давление, Иран, скорее всего, никуда не исчезнет.
С другой стороны, всем нам хорошо известно об особых отношениях Азербайджана с Израилем, а также с Соединенными Штатами.
Поэтому, думаю, Баку вновь сталкивается с дилеммой: как найти баланс между стремлением или требованиями Ирана использовать возможности Азербайджана, с одной стороны, и давлением, прежде всего со стороны США, которые хотят убедиться, что Иран не использует Азербайджан для обхода санкций, — с другой.
На мой взгляд, именно в этом сейчас заключается главная дилемма для Баку.
Я совершенно не думаю, что Азербайджан хочет быть втянутым в противостояние между Ираном и Соединенными Штатами. Вопрос заключается в том, попытаются ли Иран — с одной стороны — или США и Израиль — с другой — вовлечь Азербайджан в этот конфликт.
— После прямого противостояния с Израилем и США может ли в Тегеране получить большее распространение мнение о том, что ядерное оружие необходимо для выживания режима? Или, напротив, произошедшее может подтолкнуть Иран к переговорам о новом соглашении по его ядерной программе, хотя такой сценарий сейчас кажется крайне маловероятным?
— В целом мотивация Ирана совершить прорыв к созданию ядерного оружия усилилась после двух военных кампаний — в июне, а затем в марте.
При этом должен отметить, что внутри Ирана существуют и другие точки зрения. Например, особенно после мартовской войны там стало звучать больше голосов, утверждающих, что один из уроков, который Иран может извлечь из этой войны, заключается в наличии других способов сдерживания противников. Например, таким рычагом может быть Ормузский пролив.
Но в целом я бы сказал, что после двух атак естественным выводом для многих в Иране стало следующее: если вы хотите сдерживать своих противников, прежде всего Израиль и Соединенные Штаты, наиболее эффективным способом является получение ядерного оружия. Таким образом, мотивация действительно усилилась.
Проблема заключается в том, что сейчас за Ираном очень внимательно наблюдают как Израиль, так и Соединенные Штаты. Иранцы прекрасно понимают, что любая попытка совершить ядерный прорыв, возобновить обогащение урана, использовать новый объект в горе Пикакс для обогащения или даже выйти из Договора о нераспространении ядерного оружия сопряжена с чрезвычайно высокими рисками.
В Иране, прежде всего среди сторонников более жесткой линии, действительно звучат призывы к выходу из ДНЯО. Однако все эти варианты крайне рискованны, поскольку совершенно очевидно: если Иран примет решение совершить ядерный прорыв или возобновить обогащение урана, он подвергнется удару либо со стороны Израиля, либо со стороны Соединенных Штатов.
Поэтому, думаю, сейчас в Тегеране идет дискуссия о дальнейших действиях. По моему ощущению и оценке, в настоящий момент в Тегеране еще не принято окончательного решения о том, как двигаться дальше.
Я не могу исключать наличие определенной скрытой деятельности, связанной с созданием компонентов ядерного оружия. Иранцы могут прийти к выводу, что способны проводить какую-то работу в области создания оружия в месте, которое не относится к известным всем ядерным объектам, — например, в какой-нибудь лаборатории в пустыне. Я не могу исключить возможности того, что они пытаются заниматься чем-то подобным.
Однако в целом я был бы удивлен, если бы Иран принял решение о ядерном прорыве или возобновлении обогащения урана.
Проблема, конечно, заключается в том, что у Ирана по-прежнему остается расщепляющийся материал — около 440 килограммов высокообогащенного урана, который потенциально может быть использован. У него также остается новый объект в горе Пикакс, и мы знаем, что за последние несколько месяцев или, по крайней мере, за последний год на этом объекте был достигнут определенный прогресс.
Поэтому с технической точки зрения — с учетом имеющихся возможностей, знаний и специалистов-ядерщиков — Иран, безусловно, способен это сделать. Но, повторюсь, такое решение сопряжено с чрезмерно высоким риском. Поэтому Тегеран постарается воздержаться от шага, последствия которого могут оказаться крайне разрушительными.
С другой стороны, иранцы неоднократно заявляли, что готовы пойти на определенные компромиссы в отношении своей ядерной программы — например, рассмотреть возможность приостановки обогащения, возвращения инспекторов МАГАТЭ или даже снижения уровня обогащения части урана, обогащенного до 60 процентов.
Однако все это должно происходить в рамках определенного переговорного процесса. И, на мой взгляд, достичь соглашения между Ираном и Соединенными Штатами будет крайне сложно до тех пор, пока не будут урегулированы вопросы Ормузского пролива и морской блокады.
