Европа постепенно меняет подход к собственной безопасности: страны Европейского союза наращивают оборонные расходы, укрепляют взаимодействие с НАТО и стремятся снизить зависимость от Соединенных Штатов в военной сфере. Особое место в этом процессе занимает Германия, которая последовательно увеличивает оборонный потенциал и развивает собственные военные возможности.
На этом фоне Москва предупреждает, что в случае размещения в Германии дальнобойных ударных систем их места дислокации будут рассматриваться как законные военные цели. Насколько серьезно эти заявления способны повлиять на решения Берлина и не приведет ли дальнейшее усиление немецкой армии к новой спирали взаимного сдерживания?
Об этом Minval Politika поговорил с германским политологом и журналистом Евгением Кудряцом.
— Урсула фон дер Ляйен и Марк Рютте в ходе недавних переговоров вновь сделали акцент на необходимости укрепления обороноспособности Европы и более тесного взаимодействия Европейского союза и НАТО. Насколько эта тенденция способна изменить военно-политический баланс в Европе и какую роль в этом процессе будет играть Германия?
— Да, это уже не просто декларация. Европа постепенно переходит от модели, при которой Соединенные Штаты являются главным гарантом европейской безопасности, к модели более распределенной ответственности. Сближение Европейского союза и НАТО здесь принципиально важно.
Речь идет не о создании второй армии вместо НАТО, а о том, чтобы европейские государства могли самостоятельно обеспечивать значительную часть собственных оборонных потребностей. Германия в этом процессе занимает особое положение. Она обладает крупнейшей экономикой Европейского союза, находится в географическом центре Европы и одновременно является важнейшим логистическим узлом НАТО. Поэтому увеличение немецких расходов на оборону автоматически имеет общеевропейское значение.
Но есть важное ограничение. Деньги сами по себе мгновенно не превращаются в военную мощь. Производство боеприпасов, систем противовоздушной обороны, создание военной инфраструктуры и подготовка личного состава занимают годы. Поэтому в среднесрочной перспективе мы увидим не резкий перелом баланса, а постепенное изменение его структуры.
— На этом фоне Москва заявляет, что в случае размещения в Германии дальнобойных ударных систем их места дислокации будут рассматриваться как законные военные цели. Насколько подобные заявления способны повлиять на военное планирование Германии и ее решения в сфере обороны?
— Безусловно, но, скорее всего, в противоположном направлении, чем рассчитывает Москва. Когда государство объявляет определенные объекты другой страны потенциальными военными целями, это становится фактором военного планирования. Но одновременно возникает и политический вопрос: насколько опасно демонстрировать уязвимость перед подобными угрозами?
Для Берлина российские заявления могут стать дополнительным аргументом в пользу укрепления противовоздушной обороны, рассредоточения инфраструктуры, создания защищенных складов, повышения мобильности вооружений и увеличения устойчивости военных объектов. То есть угроза способна не остановить процесс, а, наоборот, ускорить его.
При этом Германия будет стараться избегать шагов, которые могли бы быть восприняты как подготовка к наступательной войне против России. Берлин традиционно проводит различие между сдерживанием и подготовкой к войне. Именно поэтому значение будут иметь не столько характеристики вооружений, сколько политические решения относительно их применения.
— Германия последовательно наращивает собственный оборонный потенциал и развивает дальнобойные системы. Насколько этот курс связан непосредственно с российской угрозой, а насколько — с более широкой задачей усиления европейской обороноспособности и повышения самостоятельности Европы в сфере безопасности?
— И то, и другое. Российская война против Украины является главным катализатором нынешнего германского поворота в оборонной политике. Без российской угрозы масштаб нынешнего увеличения внимания к вооруженным силам Германии был бы практически немыслим. Но сводить все только к России было бы неправильно.
Есть еще одна фундаментальная проблема. Европа десятилетиями исходила из предположения, что американская военная мощь всегда будет доступна в необходимом объеме. Теперь это предположение стало значительно менее надежным. Поэтому Германия решает одновременно две задачи. Первая — повысить способность противостоять России. Вторая — создать европейскую военную инфраструктуру, которая позволила бы Европе действовать значительно более самостоятельно.
И здесь появляется очень важная формула. Речь идет не столько о создании европейской армии, сколько о формировании европейской способности обеспечивать собственную оборону без критической зависимости от Соединенных Штатов.
— Можно ли ожидать, что дальнейшее усиление военного потенциала Германии приведет к своеобразной спирали взаимного сдерживания, когда каждый новый шаг одной стороны будет становиться аргументом для ответных действий другой?
— Да, такой риск существует. Более того, определенные элементы этой спирали уже наблюдаются. Логика очень проста. Россия усиливает свой военный потенциал. Германия и НАТО воспринимают это как угрозу и увеличивают вооружения. Москва рассматривает это как подтверждение собственных опасений и отвечает новым усилением. Возникает классическая проблема безопасности. Каждая сторона считает свои действия оборонительными, а действия противника — наступательными.
Особенно опасны здесь дальнобойные системы. Чем больше появляется ракет, способных поражать цели на большой глубине, тем меньше времени остается на принятие решений в кризисной ситуации. Однако эта спираль не является неизбежной. Ее можно ограничить политическими и военными механизмами: каналами связи, прозрачностью учений, уведомлением о крупных маневрах, договоренностями относительно некоторых категорий вооружений.
Проблема заключается в том, что значительная часть прежней системы европейского контроля над вооружениями сегодня фактически разрушена.
— Насколько сегодня сохраняются возможности для прямого диалога между Россией и Германией по вопросам безопасности? Может ли при нынешнем уровне напряженности появиться пространство для обсуждения мер, которые позволили бы избежать дальнейшего наращивания военного потенциала и взаимных угроз?
— Пространство существует, но оно чрезвычайно узкое. В нынешних условиях ожидать возвращения к прежнему российско-германскому диалогу, например к отношениям времен энергетического партнерства, нереалистично. Но безопасность — это как раз та сфера, где даже противники вынуждены разговаривать. Причем наиболее реалистичным представляется не большой политический договор, а ограниченный военно-технический диалог. Речь может идти о предотвращении случайных столкновений, механизмах экстренной связи, уведомлении о крупных военных учениях, обсуждении наиболее опасных видов вооружений, предотвращении ошибочной интерпретации военных действий и мерах по снижению риска ядерной эскалации. И парадокс заключается в следующем: чем хуже политические отношения, тем важнее технические каналы связи.
Сегодня Москва и Берлин находятся далеко от ситуации, в которой можно было бы говорить о серьезном договоре по взаимному ограничению вооружений. Но минимальный диалог о предотвращении неконтролируемой эскалации остается необходимым.
— Если нынешняя тенденция сохранится — Германия и другие европейские страны будут наращивать оборонные возможности, а Россия будет учитывать это при формировании собственной военной стратегии, — к чему это может привести в среднесрочной перспективе? Возможно ли избежать превращения Германии в один из главных центров военного противостояния России и Европы?
— Если нынешняя тенденция сохранится, Германия действительно будет постепенно превращаться в один из ключевых военно-стратегических центров Европы. Но это не обязательно означает превращение Германии в прифронтовое государство. У Германии есть возможность занять другую позицию — главного европейского центра сдерживания и одновременно одного из главных центров дипломатии. Для этого необходим баланс. С одной стороны, Германия должна иметь достаточно сильные вооруженные силы, чтобы потенциальный противник понимал цену агрессии. С другой стороны, Берлину необходимо сохранять каналы коммуникации с Москвой и выступать за восстановление хотя бы минимальной архитектуры контроля над вооружениями.
Главная опасность заключается не в самом перевооружении Германии. Опасность возникает тогда, когда перевооружение становится самоподдерживающимся процессом, при котором каждый новый немецкий военный потенциал автоматически становится аргументом для российского наращивания, а каждое российское наращивание — аргументом для нового усиления Германии.
В таком случае через несколько лет Европа может получить значительно более вооруженный континент, но не обязательно более безопасный. Поэтому стратегическая задача Германии сегодня состоит не просто в том, чтобы стать сильнее. Она должна стать достаточно сильной, чтобы сдерживать войну, но достаточно политически гибкой, чтобы не допустить превращения сдерживания в постоянную подготовку к войне. Именно от этого зависит, сможет ли Берлин совместить эти две функции. От этого же будет зависеть будущий военно-политический баланс не только Германии, но и всей Европы.
