Ещё недавно Европу представляли едва ли не образцом общественной стабильности. Да, здесь случались забастовки, политические кризисы и массовые демонстрации, но за всем этим сохранялось ощущение прочности системы: государство способно обеспечить гражданам достойную жизнь, социальные лифты работают, а завтрашний день хотя бы в общих чертах предсказуем.
Осень 2026 года демонстрирует совершенно другую картину. Франция, Италия, Испания, Португалия и Албания сталкиваются с массовыми выступлениями, а в ряде городов протесты сопровождаются столкновениями с полицией, поджогами, погромами и грабежами. География различается, поводы не совпадают, но общее настроение становится всё более очевидным: значительная часть общества больше не верит, что существующая система способна решить её повседневные проблемы.
Разумеется, не стоит изображать происходящее единым общеевропейским восстанием, управляемым из одного центра. У каждой страны своя политическая ситуация, собственная история конфликтов и конкретные причины недовольства. Однако именно сочетание локальных кризисов позволяет увидеть проблему, которая выходит далеко за пределы отдельных государств.
Речь идёт о нарастающем разрыве между обещаниями европейской модели благополучия и тем, с чем граждане сталкиваются в действительности. Об этом пишут и международные СМИ, отмечая общие для разных стран темы: стоимость жизни, доступность жилья, состояние образования и государственных услуг, а также недоверие к политическим институтам.
Во Франции нынешняя волна недовольства начиналась с выступлений школьников, возмущённых переполненными классами, нехваткой преподавателей и состоянием учебных заведений. Затем к требованиям улучшить условия обучения добавились претензии к экономической политике, стоимости топлива и сокращению покупательной способности.
Профсоюзы объявили о новой общенациональной мобилизации на 5 ноября, выдвинув требования повышения зарплат и пенсий, увеличения финансирования общественных услуг и более справедливого распределения налоговой нагрузки. Иными словами, протест вышел далеко за пределы школьных коридоров и превратился в выражение более широкого социального недовольства.
При этом французская улица неоднородна. Рядом с профсоюзами и учащимися, которые выдвигают вполне конкретные требования, появляются группы, для которых разрушение витрин и столкновения с полицией становятся самостоятельной целью. Подмена социальных требований уличным насилием не решает ни одной из заявленных проблем, но даёт властям дополнительный повод говорить прежде всего о безопасности, а не о причинах недовольства. В результате мирные участники протестов рискуют оказаться в одном информационном ряду с погромщиками, хотя их цели и методы принципиально различаются.
Итальянские события показывают, насколько быстро массовая мобилизация может обрастать совершенно иными мотивами. 24 октября тысячи людей вышли на улицы разных городов, протестуя против роста стоимости жизни, политики правительства и участия страны в международных конфликтах. Большинство демонстраций прошло мирно, однако в отдельных местах произошли столкновения. По данным итальянской полиции, за день девять человек были арестованы, а 371 участника доставили в отделения для проверки личности.
Ещё показательнее история миланских беспорядков. По данным Corriere della Sera, подростков приглашали в Telegram-чаты под предлогом участия в демонстрации против дороговизны жизни, а затем обещали им возможность забрать товары из разгромленных магазинов. Кроссовки Nike, одежда и велосипеды превращались в приманку для тех, кто воспринимал происходящее скорее как приключение, чем как преступление. Этот эпизод показывает, что социальное недовольство может стать удобной декорацией для людей, заинтересованных в хаосе. Но он сам по себе не доказывает ни иностранного вмешательства, ни существования единого организатора всех европейских беспорядков.
В Испании уличное недовольство имеет особенно наглядное материальное измерение. Для многих молодых людей проблема заключается не столько в отсутствии желания работать, сколько в том, что даже работа не гарантирует возможности снять жильё или накопить на собственное. В Барселоне акция, собравшая в пиковый момент около 600 молодых людей, переросла в погромы: были разграблены или повреждены магазины, подожжены уличные объекты, около сотни человек задержали. Однако принципиально важно не смешивать эти беспорядки с движением за доступное жильё. Само наличие реальной жилищной проблемы не оправдывает мародёрство, а мародёрство не отменяет существования этой проблемы.
Португалия демонстрирует другую форму конфликта. Здесь тысячи людей протестуют против стоимости жилья, а участники движения разбивают палаточные лагеря в Лиссабоне и Порту, требуя ограничить рост арендной платы, защитить жильцов от выселений и изменить политику в отношении недвижимости. В ночь на 25 октября полиция ликвидировала лагеря; произошли задержания и столкновения, есть сообщения о пострадавших. По данным Reuters, цены на жильё в стране с 2017 года более чем удвоились, а Банк Португалии оценивает нехватку жилья примерно в 300 тысяч объектов. Для молодых людей это не отвлечённая статистика, а вопрос о том, смогут ли они вообще начать самостоятельную жизнь.
Так что же объединяет эти страны? Не единая партия, не одна идеология и не обязательно общий штаб организаторов. Главная общая проблема — кризис социального договора между гражданином и государством. Людям десятилетиями объясняли, что образование, квалифицированный труд и соблюдение правил позволят им жить лучше, чем предыдущим поколениям. Теперь всё больше молодых европейцев сомневаются, что это обещание ещё действует. Стоимость жилья отдаляет самостоятельную жизнь, доходы не всегда успевают за расходами, государственные службы испытывают трудности, а политические элиты часто выглядят оторванными от повседневных забот общества.
В такой атмосфере внешние силы действительно могут попытаться использовать недовольство в собственных интересах. Социальные сети позволяют быстро распространять призывы, привлекать случайных участников и превращать локальный конфликт в вирусное событие. Но искать внешнего заказчика за каждым погромом — значит подменять анализ удобной версией. Даже если конкретную акцию кто-то провоцирует или направляет, это не объясняет, почему тысячи людей уже готовы выйти на улицу и почему обещание бесплатных кроссовок способно привлечь подростков к разграблению магазинов. Манипулятор может воспользоваться трещиной в стене, но не всегда он эту трещину создал.
И здесь мы подходим к более неприятному выводу. Времена, когда Европа — за исключением стран Скандинавии, которые тоже не свободны от собственных проблем, — воспринималась как островок стабильности, спокойствия и процветания, постепенно уходят в прошлое. Это не означает, что европейские государства завтра исчезнут или что все их институты обречены. Но прежняя уверенность в автоматическом воспроизводстве благополучия уже не выглядит убедительной. Экономический рост сам по себе не гарантирует социальной устойчивости, если граждане перестают верить, что плоды этого роста достаются им, а политические решения принимаются с учётом их интересов.
Можно пойти и дальше — к историческому измерению происходящего. Страны, чьё богатство и международное влияние в разные периоды опирались в том числе на колониальные империи, сегодня сталкиваются с последствиями глобального неравенства, миграционных процессов и исторических противоречий, которые не исчезли вместе с формальным распадом империй.
Однако было бы слишком просто объяснять нынешние погромы исключительно «возвращением долга» за колониальное прошлое. Скорее речь о более широком историческом парадоксе: Европа больше не может рассчитывать, что её внутреннее благополучие будет надёжно защищено от проблем остального мира, а накопленные противоречия останутся где-то за пределами её границ.
В этом смысле европейский кризис — не возмездие в мистическом смысле, а столкновение с последствиями решений, неравенства и системных ошибок, которые десятилетиями можно было откладывать или маскировать ростом экономики. Сегодня откладывать становится труднее. И если власти европейских стран продолжат отвечать на социальные требования преимущественно полицейскими кордонами, а не работающими решениями, число конфликтов может увеличиваться, а доверие к институтам — снижаться.
Закат Европы в таком случае следует понимать не как заранее предопределённое исчезновение континента, а как ослабление прежней модели, которая обещала стабильность в обмен на труд, налоги и соблюдение правил. Если этот процесс продолжится, он неизбежно усилит политическую поляризацию, укрепит радикальные движения и обострит противоречия внутри Европейского союза.
Распад ЕС не является неизбежным результатом нынешних протестов, однако затяжной социальный кризис способен сделать саму идею европейского единства значительно менее привлекательной для граждан и правительств. И тогда главный вопрос будет звучать уже не так: «Кто организовал очередной погром?» Гораздо важнее понять, почему в обществах, десятилетиями считавшихся благополучными, всё больше людей перестают верить в собственное будущее.
