Война с Ираном — далеко не первый случай, когда американские политики недооценили пределы могущества Соединённых Штатов. Однако военная кампания администрации Дональда Трампа против Исламской Республики, начавшаяся 28 февраля, стала особенно показательным примером ошибки, неоднократно определявшей американскую стратегию в последние десятилетия. Об этом пишет Foreign Affairs.
Война началась без чёткого обоснования, а её цели постоянно менялись: от смены режима в Тегеране и прекращения его ядерной программы до восстановления судоходства через Ормузский пролив, который был закрыт лишь после начала боевых действий. Последствия оказались негативными как для интересов США, так и для всего Ближнего Востока.
Однако проблема гораздо глубже конкретных просчётов Трампа. Переоценка возможностей военной силы характерна для американской внешней политики как минимум со времён окончания Второй мировой войны. Она стала причиной крупнейших ошибок США в период холодной войны, наиболее очевидной из которых был Вьетнам.
Несмотря на обещания извлечь уроки из прошлого, убеждённость в том, что военное превосходство гарантирует победу и достижение политических целей, за последние четверть века лишь усилилась.
Есть основания опасаться, что ситуация продолжит ухудшаться. Президентская власть становится всё более персонализированной, механизмы её сдерживания ослабевают, а политизация армии, дипломатии и разведки снижает вероятность того, что руководство получит объективные рекомендации и предупреждения о рисках.
Одновременно искусственный интеллект и новые вооружения создают иллюзию полного контроля над полем боя, подпитывая самонадеянность сверхдержавы. Риск чрезмерного военного вмешательства никогда не был столь высок, а исправлять его последствия становится всё труднее.
В апреле 1975 года американский полковник Гарри Саммерс, занимавшийся послевоенными вопросами во Вьетнаме, встретился в Ханое с северновьетнамским полковником Ту.
«Знаете, вы ведь так и не смогли победить нас на поле боя», — заметил Саммерс.
«Возможно, но это не имеет никакого значения», — ответил Ту.
Позднее Саммерс написал ставшую классической книгу «О стратегии: критический анализ войны во Вьетнаме». Её главный вывод заключался в том, что американская мощь имеет пределы, игнорирование которых обходится чрезвычайно дорого.
Война всегда остаётся противоборством человеческой воли, на которое влияют мужество и трусость, страх и воодушевление, случайность и неопределённость. Даже подавляющее военное превосходство не гарантирует стратегической победы.
Эта книга стала обязательным чтением для многих американских офицеров. Я поступил на программу подготовки офицеров резерва ВМС при Техасском университете за два года до встречи Саммерса и Ту. Призыв уже отменили, Сайгон ещё не пал, но война во Вьетнаме оставалась главной темой обсуждений.
Изучая причины поражения, я понял, что одна из сильнейших сторон Америки превратилась в её роковую слабость: убеждённость, что Соединённые Штаты обязаны побеждать, а значит, непременно победят.
Мы выиграли Первую и Вторую мировые войны, добились как минимум ничьей в Корее, остановив северокорейские и китайские войска. Поэтому считали, что любой ценой победим и во Вьетнаме.
Вера в победу необходима: она вдохновляет военнослужащих и поддерживает общество. Но когда стремление победить не подкрепляется взвешенной стратегией, технологии и огневая мощь воспринимаются как решение любых проблем, тактические успехи ошибочно приравниваются к стратегическим, а человеческие и материальные потери растут на фоне утраты морального оправдания войны, необходимо пересмотреть курс.
Во Вьетнаме ответом на растущие потери неизменно становилось «больше»: больше солдат, бомб и денег. Поражение считалось несовместимым с американскими ценностями, поэтому война продолжалась вопреки очевидным ограничениям.
Когда в 1975 году США поспешно покинули Сайгон, многие военные и политики так и не поняли, как Америка, выиграв практически каждое сражение, проиграла войну.
К моменту моего поступления на службу в 1977 году вооружённые силы США всё ещё переживали последствия Вьетнама. Сокращались финансирование и личный состав, боеготовность упала до рекордно низкого уровня. Численность сухопутных войск уменьшилась на 60 тысяч человек, а количество кораблей ВМС — примерно с 650 до чуть более 500.
Переход к добровольной армии сопровождался наркоманией, межрасовой напряжённостью, низким моральным духом и недостаточной подготовкой новобранцев.
С приходом Рональда Рейгана в 1981 году началось крупнейшее со времён Корейской войны наращивание американской военной мощи в мирное время. За восемь лет оборонные расходы выросли на 35%.
Армия получила танки Abrams, боевые машины Bradley, вертолёты Apache и Black Hawk, истребители F-15 и F-16, бомбардировщики B-1 и самолёты E-3 Sentry.
Военно-морской флот вновь приблизился к 600 кораблям, включая 15 авианосцев, 100 многоцелевых подводных лодок, а также крейсеры и эсминцы с системой Aegis. Повысились зарплаты военнослужащих, улучшились набор, подготовка и дисциплина.
Важную роль сыграл закон Голдуотера — Николса 1986 года, усиливший председателя Объединённого комитета начальников штабов, укрепивший роль региональных командований, совместное планирование и взаимодействие видов вооружённых сил. Он также способствовал созданию Командования специальных операций США.
К 1990 году американская армия преобразилась: военнослужащие были хорошо подготовлены, оснащены, мотивированы и находились под компетентным командованием.
В июле того года я отправился из Сан-Диего в шестимесячное развёртывание в западной части Тихого океана, командуя подразделением SEAL, приданным Пятой амфибийной эскадре и 13-му экспедиционному подразделению морской пехоты.
Тогда я ещё не знал, что вскоре обновлённым вооружённым силам и политическому руководству США предстоит испытание, которое покажет, извлекла ли Америка уроки из Вьетнама.
2 августа 1990 года Саддам Хусейн приказал иракской армии вторгнуться в Кувейт. Уже через несколько часов Совет национальной безопасности США представил президенту варианты действий.
«Это первое испытание послевоенной системы. Ослабление биполярного порядка сделало подобное возможным. Если Саддам добьётся успеха, другие могут последовать его примеру», — предупредил заместитель госсекретаря Лоуренс Иглбергер.
К счастью, американское руководство тогда обладало исключительным опытом.
Президент Джордж Буш — старший участвовал во Второй мировой войне как военно-морской лётчик. Его самолёт сбили возле Иводзимы, после чего его спасла американская подводная лодка. Он знал войну не понаслышке.
Впоследствии Буш представлял США при ООН и в Китае, возглавлял ЦРУ и занимал пост вице-президента. Ни один американский президент не вступал в должность с более обширным опытом в сфере национальной безопасности.
Его окружали выдающиеся специалисты: советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт, госсекретарь Джеймс Бейкер, министр обороны Дик Чейни, председатель Объединённого комитета начальников штабов Колин Пауэлл и другие.
Центральным командованием США руководил генерал Норман Шварцкопф — ветеран Вьетнама, награждённый тремя Серебряными звёздами и двумя Пурпурными сердцами.
Вернувшись с войны, он говорил, что никто не выступает против неё сильнее умного человека, прошедшего через боевые действия. И если его вновь отправят воевать, он обязательно спросит себя: «Стоит ли оно того?»
По его словам, для государства опасна ситуация, когда собственная армия начинает сомневаться в оправданности войны.
Но именно способность честно ответить на этот вопрос отличает хорошее руководство.
Буш тщательно оценил риски и издержки противостояния с Саддамом и решил, что военное вмешательство оправданно. Политические и военные руководители разработали стратегию с чёткими целями, заручившись поддержкой американского общества и международного сообщества.
Война в Персидском заливе стала одним из наиболее успешных примеров применения политической и военной мощи в новейшей истории США. Её успех основывался на нескольких принципах.
Первый — моральная легитимность.
В военном деле господствующая высота обеспечивает преимущество над противником. Моральное превосходство показывает, что борьба оправданна, позволяя вдохновлять войска, мобилизовать общество и объединять союзников.
После вторжения Ирака Буш направил войска в регион и договорился с Саудовской Аравией о создании военного плацдарма на её территории.
Он ещё надеялся избежать войны, но сравнивал ситуацию с Рейнской областью 1930-х годов, когда Гитлер нарушил Версальский договор и ввёл туда войска.
При этом Буш понимал необходимость убедить американцев и международное сообщество, что возможная операция будет законной, морально оправданной и отвечающей интересам США и союзников.
Вашингтон развернул дипломатическую кампанию, заручившись поддержкой арабских государств, европейских партнёров, Москвы и Пекина.
Несмотря на скептическое отношение к ООН, Буш добился резолюций, осуждавших вторжение, вводивших санкции и разрешавших применение силы при необходимости.
Он также получил поддержку большинства американцев и Конгресса, хотя считал, что как верховный главнокомандующий может действовать без одобрения законодателей.
Второй принцип — международная коалиция.
Даже располагая достаточной военной мощью для самостоятельной операции, США понимали значение союзников.
Речь шла не только о легитимности, но и о возможности сформировать «новый мировой порядок», в котором агрессия встречала бы коллективный ответ, великие державы сотрудничали бы вопреки идеологическим разногласиям, а ООН и международное право играли бы важную роль.
Буш использовал личные связи с канцлером Германии Гельмутом Колем, президентом Франции Франсуа Миттераном, королём Саудовской Аравии Фахдом, президентом Египта Хосни Мубараком и Михаилом Горбачёвым. Джеймс Бейкер дополнил эти усилия масштабной челночной дипломатией.
В итоге США получили не только международную поддержку: значительную часть расходов на войну взяли на себя другие государства.
Коалиция насчитывала 750 тысяч военнослужащих из 36 стран, включая 540 тысяч американцев, став крупнейшей со времён Второй мировой войны.
Особенно важным было участие Саудовской Аравии, Кувейта, Египта, Сирии, Катара, ОАЭ, Омана и Бахрейна.
Управлять таким объединением было непросто. Как однажды заметил Уинстон Черчилль, хуже войны с союзниками может быть только война без них.
Но Буш понимал, что международная поддержка обеспечивает легитимность операции, региональную стабильность и направляет важный сигнал Саддаму и всему миру.
Третий принцип — чёткие и согласованные политические и военные цели.
Политической задачей было восстановление международного права и мира в регионе. Военной — освобождение Кувейта при минимальных потерях, сохранении коалиции и ограниченной продолжительности войны.
С самого начала американское руководство исключило наступление на Багдад и затяжное противостояние с иракской армией.
При этом никто не рассчитывал на лёгкую победу. Вытеснение решительно настроенного противника с удерживаемой территории требует подавляющей огневой мощи и наземных операций.
Карл фон Клаузевиц в трактате «О войне» подчёркивал, что оборона сильнее наступления: обороняющейся стороне достаточно удерживать позиции, тогда как наступающая должна навязать противнику свою волю.
Иракцы контролировали территорию Кувейта, пользовались географическими преимуществами и обладали восьмилетним опытом войны с Ираном.
Однако Чейни, Пауэлл и Шварцкопф понимали принципы войны. Они сосредоточили силы на ключевых направлениях, допуская риск на второстепенных участках, подготовили манёвренные действия и намеревались завершить операцию после достижения целей.
Для победы требовались многочисленные наземные войска. Чейни отмечал, что история воздушных кампаний редко свидетельствует об их высокой эффективности. Пауэлл соглашался: противостояние с Ираком потребует значительных сухопутных сил и не ограничится несколькими днями.
За более чем четыре десятилетия службы я усвоил: чтобы победить противника, необходимо занять территорию, имеющую для него жизненно важное значение.
Именно поэтому Александр Македонский вторгся в Персию, Вильгельм Завоеватель пересёк Ла-Манш, Чингисхан вошёл в Китай, генерал Шерман двинулся на Атланту, союзники высадились в Нормандии, а американцы — в Кувейте.
По той же причине израильские войска сегодня находятся в Газе и Ливане, а Россия не добьётся окончательной победы, пока не установит контроль над Киевом.
Но Чейни предупреждал: начинать войну следует лишь при готовности довести её до конца, поскольку терпение американского общества может оказаться недолгим.
Операция «Буря в пустыне» началась 17 января 1991 года в 2:38 по багдадскому времени. После 43 дней воздушной кампании и 100 часов наземных боёв цели Вашингтона были достигнуты.
Иракские войска покинули Кувейт, а большинство американских военнослужащих вскоре вернулись домой.
«Мы делаем достойное дело, мы делаем доброе дело. Вьетнам скоро останется позади», — записал Буш в дневнике.
Однако «Буря в пустыне» стала поворотным моментом не в том смысле, в каком должна была.
Вместо того чтобы закрепить понимание возможностей и ограничений военной силы, победа породила волну триумфализма.
Вернувшись с операции, где я командовал группой спецназа, я ощутил всеобщую эйфорию: Америка снова побеждала. Этот успех укрепил ложную веру в способность США практически безгранично преобразовывать мир.
Особенно впечатляли новые технологии.
Высокоточные боеприпасы позволяли поражать движущиеся цели с высоты 20 тысяч футов, ракеты Tomahawk запускались с кораблей и подводных лодок за сотни миль, GPS обеспечивал точную ночную навигацию через пустыню, а система JSTARS отслеживала перемещения иракской армии.
Цифровые системы управления обеспечивали планирование авиационных операций, защищённую спутниковую связь и координацию войск.
Никогда прежде армия не обладала столь точным контролем над полем боя.
Развивать эти достижения было логично. Однако они породили опасную иллюзию, что технологии способны устранить неизбежные риски, издержки и трудности войны.
В 1990-е годы американские операции были направлены преимущественно на поддержание международных норм и предотвращение гуманитарных катастроф. Некоторые оказались успешными, как в Боснии и Косово, другие — менее удачными, как в Сомали.
Но особенно отчётливо неспособность извлечь уроки проявилась после терактов 11 сентября 2001 года.
Война в Афганистане начиналась с оправданных намерений, но превратилась в затяжной конфликт с меняющимися целями, несогласованными политическими и военными задачами и упорным сопротивлением «Талибана» на собственной территории.
Даже после ликвидации Усамы бен Ладена цели американской кампании продолжали меняться.
Наши военнослужащие оставались мужественными, дисциплинированными и технологически подготовленными. Тактических успехов было немало, а общественная поддержка сохранялась большую часть войны.
Однако мы ошибочно предположили, что быстрая военная победа позволит решить сложнейшие задачи борьбы с повстанцами, контртеррористических операций и государственного строительства.
Я и сам, будучи командиром в Афганистане, попал в эту ловушку, считая, что дополнительные войска, оружие и деньги помогут решить самые трудные проблемы. Но этого не произошло.
Война в Ираке, изначально имевшая гораздо менее убедительное обоснование, также переросла в противоповстанческую и контртеррористическую кампанию с недостаточными силами, ограниченной коалицией и постоянно меняющимися сроками.
Американские военнослужащие вновь проявили себя достойно, но политическое руководство игнорировало основные принципы войны.
Моральное обоснование операции строилось на ошибочных разведданных, международная поддержка была слабой, а цели изменились от свержения Саддама до построения демократии западного образца.
Возможно, намерения США в Ираке и Афганистане были благородными и когда-нибудь посеянные семена свободы дадут всходы.
Но пока результаты остаются незначительными по сравнению с колоссальными потерями вооружённых сил, издержками для американского общества и ущербом международной легитимности США.
И даже этот опыт, знакомый некоторым представителям администрации Трампа по собственной военной службе, не заставил Вашингтон проявить осторожность в отношении Ирана.
Иранский режим, безусловно, ответственен за гибель сотен американских военнослужащих, угрожает соседям, использует подконтрольные группировки против союзников США и убил десятки тысяч собственных граждан.
После падения правительства Асада в Сирии, разгрома ХАМАС в Газе, ослабления «Хезболлы» в Ливане и ослабления позиций верховного лидера Ирана идея смены режима могла показаться привлекательной.
Дополнительную уверенность придала успешная операция по захвату президента Венесуэлы Николаса Мадуро, в ходе которой американские военные продемонстрировали исключительную скорость, эффективность и мужество, преодолев развитую систему обороны.
Это вновь создало у американских политиков ощущение практически полной непобедимости благодаря технологиям и профессионализму армии.
Но ни один президент США с 1979 года не пытался свергнуть иранский режим, и дело вовсе не в недостатке решимости.
Против подобной операции говорили проблемы международной легитимности, формирования коалиции, географические особенности Ирана, готовность его руководства сопротивляться и необходимость масштабного наземного вторжения.
С самого начала войны против Ирана Вашингтон не предпринял серьёзных усилий для обеспечения международной легитимности.
28 февраля США и Израиль нанесли совместный удар. Один из первых авиаударов по ошибке пришёлся на иранскую начальную школу, где погибли 120 учеников.
Ошибки на войне случаются, но отказ признать ответственность усилил впечатление о нелегитимности и карательном характере операции, лишив США морального преимущества.
Администрация Трампа не предупредила союзников, прежде всего соседние арабские государства, о готовящемся нападении. Это сразу подорвало региональное доверие.
Позднее, когда Трамп попросил союзников помочь открыть Ормузский пролив, он столкнулся с холодным отказом. Это было неудивительно с учётом его резкого отношения к европейским лидерам.
Цели войны также оставались противоречивыми.
Сначала Вашингтон говорил о смене режима, затем Трамп заявил, что она его никогда не интересовала.
Администрация объясняла срочность операции необходимостью предотвратить создание Ираном ядерного оружия, но позднее президент преуменьшил эту угрозу, утверждая, что от иранской ядерной программы осталась лишь «ядерная пыль».
Когда Иран перекрыл Ормузский пролив, а его открытие стало центральной задачей военной стратегии и дипломатии, Трамп заявил, что для США это несущественно, поскольку страна не нуждается в этой нефти.
Цели менялись практически ежедневно.
Американские военные планировщики наверняка понимали ограниченность авиации. Белый дом должен был осознать, что без наземного вторжения победа маловероятна.
География также изначально играла против Вашингтона.
За почти 40 лет службы, значительную часть которой я провёл на Ближнем Востоке, я не встречал генерала или адмирала, который обсуждал бы Иран без упоминания Ормузского пролива.
Для Тегерана он всегда был стратегическим козырем, средством сдерживания вторжения и своего рода оружием массового поражения.
Иранское руководство находилось в положении обороняющейся стороны: для победы ему достаточно было сохранить себя и удержать позиции.
На нынешнем этапе крайне маловероятно, что американские войска смогут захватить жизненно важную для иранского руководства территорию и установить над ней контроль.
Другим ограничением стала воля противника к сопротивлению.
В 1980–1988 годах Иран пережил ожесточённую войну с Ираком, унёсшую сотни тысяч жизней. Следовало заранее понимать, что иранцы будут сражаться упорно.
Радикальное руководство страны контролирует информационную повестку и борется за собственное выживание.
Неспособность учитывать пределы военной мощи характерна не только для американской истории.
Каждая технологическая революция — от конницы до моторизованных войск, от однозарядных мушкетов до пулемётов, от винтовой авиации до реактивной — порождала иллюзию, что фундаментальные законы войны можно преодолеть.
Чем больше возможностей проецировать силу по всему миру, тем сильнее соблазн считать географию несущественной.
Новые медиа, позволяющие наблюдать протестные настроения среди населения противника, создают иллюзию, что политические перемены можно вызвать без серьёзных рисков.
А искусственный интеллект, ускоряющий принятие тактических решений, укрепляет ошибочную веру в то, что уроки военной истории больше не актуальны.
Но всё это иллюзии.
Особую тревогу вызывают структурные тенденции в США, которые могут усугубить проблему независимо от уроков иранской войны.
Первая — персонализация президентской власти, при которой преданность лидеру становится важнее верности государственным институтам.
Когда структуры, отвечающие за военные, дипломатические, экономические и разведывательные рекомендации, возглавляют лоялисты, их советы могут сознательно или невольно подстраиваться под желания президента.
Это прямой путь к катастрофе.
Руководителю необходима объективная информация, даже если она противоречит его взглядам.
Концентрация власти в исполнительной ветви усиливалась при нескольких администрациях, и, несмотря на периодические возражения Конгресса, признаков изменения тенденции практически нет.
Трамп — особенно яркий пример, но едва ли последний президент, подверженный подобным соблазнам.
Вторая тенденция — политизация военного командования.
Кадровые чистки министра обороны Пита Хегсета способны надолго подорвать отношения между гражданским руководством и армией.
Трамп и Хегсет добились увольнения высокопоставленных офицеров почти во всех видах вооружённых сил, включая председателя Объединённого комитета начальников штабов, начальника военно-морских операций и начальника штаба сухопутных войск.
Хегсет также беспрецедентно вмешивается в продвижение офицеров, лично исключая десятки кандидатов из списков на повышение, часто без объяснений.
Непропорционально большая доля этих военнослужащих, по всей видимости, ранее работала под руководством командиров, считавшихся препятствием для внутриполитических целей Трампа.
Большинство оставшихся военачальников продолжат добросовестно служить и предоставлять профессиональные рекомендации, однако чистки неизбежно снизят их готовность открыто предупреждать руководство о рисках и ограничениях военной силы.
Третья тенденция — стремительное внедрение искусственного интеллекта, беспилотников, робототехники, кибернетических и космических систем.
Технологии необходимы для повышения боевой эффективности, защищённости войск и осведомлённости об обстановке. Но они не отменяют фундаментальных принципов войны.
Технологии — инструмент, а не замена стратегии. Они способны повысить эффективность военных действий, но не исправить ошибочные политические решения, втягивающие страну в конфликт.
Сегодня американская армия — самая профессиональная и совершенная в мировой истории. Однако даже это не позволяет игнорировать пределы её возможностей.
Первое ограничение — моральная неопределённость.
Когда причины войны сомнительны, трудно сформировать коалицию, мотивировать войска, сохранить поддержку общества и ослабить волю противника.
Подобные обстоятельства помогают объяснить победы греков над персами при Саламине, англичан над испанцами при Гравелине, Джорджа Вашингтона над британцами, советских войск над немцами под Сталинградом, вьетнамцев над французами и американцами, а также нынешние успехи украинцев против российских войск.
Моральное превосходство не гарантирует победы, но создаёт её основу.
Второе ограничение — география.
Никакие технологии не отменят влияния местности на исход войны. Рельеф определяет действия противника, расположение его сил и маршруты снабжения.
Моря, реки и проливы создают естественные препятствия, ограничивают манёвры, удержание территорий, снабжение и проецирование силы.
Ормузский и Баб-эль-Мандебский проливы создают те же стратегические трудности, что Ла-Манш, Рейн или Волга.
Третье ограничение — воля противника.
В каждом народе скрывается «спящий гигант», способный подняться на борьбу ради выживания или убеждённости в собственной правоте.
Вторжение и агрессия вызывают сильнейшее сопротивление даже среди населения, которое захватчики рассчитывают впоследствии умиротворить.
Недооценка решимости противника — ошибка, которую Америка совершала неоднократно.
Четвёртое ограничение — нежелание проводить наземные операции.
Никто не хочет гибели американских военнослужащих за рубежом, но иногда наземное вмешательство необходимо ради более высокой цели.
В Первую мировую войну более двух миллионов американцев отправились в Европу. Во Вторую мировую более пяти миллионов сражались против нацистов и участвовали в наступлении через тихоокеанские острова к Японии.
Их жертвы принесли пользу человечеству.
Но когда моральная оправданность войны вызывает сомнения, руководство колеблется, не решаясь задействовать необходимые силы. Эти колебания могут привести к поражению.
Пятое ограничение — время.
Оно характерно для всех государств, но особенно заметно в США.
Говорят, русские скорее будут питаться травой, чем капитулируют. Американцы же приобрели репутацию народа, который рано или поздно устаёт от войны и уходит.
Это связано с особенностями демократии: продолжительная военная кампания требует устойчивой общественной поддержки.
Даже при убедительных основаниях для вмешательства человеческие и материальные потери могут со временем превысить готовность общества продолжать борьбу.
Шестое и последнее ограничение — качество политического и военного руководства.
Без опытных лидеров, способных обеспечить легитимность действий, сформировать коалицию, определить ясные и достижимые цели, проявить решимость и ограничить продолжительность войны необходимыми сроками, даже вся военная мощь мира окажется бесполезной.
