Транснациональные репрессии переместились с периферии правозащитной повестки в центр дискуссий о безопасности на Западе. Согласно новым данным Freedom House, в период с 2014 по 2025 год 54 правительства — более четверти всех государств мира — предпринимали действия за рубежом, чтобы заставить замолчать политических эмигрантов и представителей диаспор. За это время было зафиксировано не менее 1 375 прямых физических инцидентов более чем в 100 странах.
Западные демократии наконец начали серьезно относиться к этой угрозе. Правительства принимают официальные определения транснациональных репрессий, создают межведомственные рабочие группы и открывают каналы для сообщений о подобных случаях и помощи пострадавшим. В 2025 году лидеры G7 приняли совместное заявление по этому вопросу, а Европарламент — резолюцию о транснациональных репрессиях против правозащитников.
Однако сама угроза уже меняется. В новом рецензируемом исследовании авторы изучили кампанию Пекина против уйгурских исследователей и активистов за рубежом и пришли к выводу, что одним из наиболее эффективных инструментов транснационального давления Китая за последний год стала на первый взгляд совершенно безобидная вещь — виза.
В 2013 году немецкий политолог Йоханнес Гершевски утверждал, что устойчивость авторитарных режимов опирается на три взаимосвязанных элемента: репрессии, кооптацию для обеспечения лояльности и легитимацию для формирования общественного согласия. Одних репрессий для сохранения режима недостаточно: они дорого обходятся, вызывают сопротивление и не обеспечивают долговременного подчинения.
Авторы исследования считают, что та же логика действует и за пределами государственных границ. Режимы используют не только транснациональные репрессии, но и транснациональную кооптацию — добиваются согласия, предлагая условные выгоды, — а также транснациональную легитимацию через пропаганду и контроль над нарративами.
Именно поэтому традиционное понятие транснациональных репрессий становится слишком узким. Открытое принуждение легко заметить и осудить, тогда как государства осваивают гораздо менее очевидные способы запугивания и нейтрализации своих диаспор.
Политика Пекина в отношении уйгуров демонстрирует эту способность адаптироваться. С 2023 года китайские власти начали негласно разрешать представителям уйгурской диаспоры посещать Синьцзян. Официально о новой политике не объявлялось — информация распространялась из уст в уста.
Сначала туда отправлялись лишь единицы, отчаянно желавшие увидеть родственников, однако постепенно число поездок увеличивалось. По словам известного уйгурского активиста из Вашингтона, еще в 2024 году американские уйгуры скрывали подобные поездки, опасаясь критики внутри общины. К 2025 году они стали восприниматься значительно спокойнее.
Даже некоторые бывшие активные критики Пекина посетили Синьцзян, после чего полностью отказались от активизма. Некоторым жителям самого региона также разрешили выезжать за границу для встреч с родственниками, создавая впечатление двустороннего открытия.
В основе этой политики лежит механизм, который авторы называют «восстановительным стимулом». Сначала государство само создает лишение. На протяжении многих лет Пекин фактически отрезал Синьцзян от внешнего мира, а уйгуров могли задерживать даже за телефонные разговоры с людьми за границей. Одна из авторов исследования, Тохти, в 2017 году была вынуждена полностью прекратить общение со своей бабушкой.
Затем, после многолетней искусственно созданной разлуки, государство предлагает вернуть людям то, чего само их лишило.
Как рассказала бывшая глава Uyghur American Association Эльфидар Ильтебир, уйгуры «готовы рискнуть всем ради последней встречи» — например, чтобы в последний раз увидеть умирающего родителя.
Однако для тех, кто решается на поездку, настоящая цена воссоединения нередко становится понятна уже после прибытия. В конфиденциальных интервью и попавших в открытый доступ записях несколько уйгуров, посетивших Синьцзян в 2023–2024 годах, рассказывали, что после приезда их допрашивала полиция.
Одному американскому уйгуру предложили работу, финансирование бизнеса и разрешение его семье на выезд.
Взамен чиновники потребовали, чтобы он стал информатором и сообщал обо всем заслуживающем внимания в уйгурских общинах за рубежом. За хорошее сотрудничество ему пообещали помочь родителям и младшей сестре переехать к нему. Когда мужчина начал сомневаться, ему пригрозили отправить родителей в лагерь «перевоспитания».
Других посетителей используют в пропагандистских целях. Одной молодой уйгурке велели после возвращения рассказывать окружающим о своем «хорошем опыте». Другого человека сняли на видео, когда он по заранее подготовленному тексту заявлял, что «уйгуры живут хорошо, а Синьцзян процветает».
Даже после возвращения женщина продолжает поддерживать связь с полицией, опасаясь, что запись могут опубликовать и представить ее предательницей в глазах собственной общины.
Для некоторых последствия оказываются еще серьезнее. В начале этого года живший в Стамбуле уйгур, который ранее участвовал в четырех организованных государством поездках, был задержан во время частного визита и приговорен к шести годам лишения свободы.
Внутри уйгурской диаспоры стратегия транснациональной кооптации Пекина начинает добиваться того, чего не смогли добиться годы прямых угроз. После того как все больше людей стали возвращаться из Синьцзяна без очевидных последствий, восприятие риска внутри общины изменилось. Молчание все чаще кажется приемлемой ценой за возможность после долгих лет разлуки увидеть близких. В результате участие в протестах и правозащитной деятельности резко сократилось.
Возможность поездок одновременно провоцирует конфликты между самими уйгурами. Тех, кто посещает Синьцзян, могут подозревать в сотрудничестве с властями. Те, кто отказывается ехать, задаются вопросом, кто из вернувшихся теперь действует по указанию китайского государства.
Некоторые представители диаспоры фактически ведут двойную жизнь: в частных разговорах рассказывают о допросах, но публично утверждают, что все нормально. Выбор между семейными связями, эмоциональным благополучием и политической позицией разрушает доверие внутри общины.
По словам уйгурского активиста из Вашингтона, новая стратегия Пекина «меняет то, как уйгуры в Америке разговаривают, общаются и доверяют друг другу».
Особенно сильно изоляцию ощущает небольшая группа активистов, продолжающих документировать предполагаемые нарушения. Правозащитницу Джевхер Ильхам, например, перестали приглашать на свадьбу после того, как полиция Синьцзяна через WeChat предупредила организаторов против ее присутствия.
Свидетели отказываются от своих показаний или перестают говорить. Если раньше исследовательские поездки Uyghur Transitional Justice Database позволяли собирать по 40–50 свидетельств, недавно команде организации с трудом удалось получить пять.
Таким образом, репрессии и кооптация усиливают друг друга: сначала давление создает отчаяние, а затем государство использует его, предлагая людям условные уступки.
Для описания новой модели авторы исследования вводят понятие «трансгрессивности» — степени, в которой определенная тактика нарушает законы принимающей страны и международные нормы.
Убийства и похищения оказывают сильнейшее воздействие, но одновременно являются крайне серьезными нарушениями, привлекающими внимание правоохранительных органов и международного сообщества. Условное разрешение на встречу с родственниками может столь же эффективно менять поведение диаспоры, при этом не нарушая законов США или Германии.
Именно поэтому новая стратегия Пекина делает ставку на методы с низкой «трансгрессивностью», но высоким воздействием.
Такая политика является частью того, что исследователи называют «управлением имиджем авторитарного режима»: систематическими попытками автократий формировать благоприятное представление о себе за рубежом и одновременно мешать деятельности критиков.
Пекин вкладывает значительные ресурсы в улучшение международного имиджа Синьцзяна с тех пор, как Си Цзиньпин в 2022 году поручил чиновникам «хорошо рассказывать историю китайского Синьцзяна».
В январе государственные СМИ Китая широко освещали приезд 42 уроженцев Синьцзяна, проживающих в Турции. Их поездка была организована китайским консульством и Отделом единого фронта Компартии Китая, чтобы участники могли «лично увидеть достижения развития Синьцзяна».
Это репрессии эпохи тех, кого исследователи Сергей Гуриев и Дэниел Трейсман называют «диктаторами манипуляций» — правителями, предпочитающими незаметно управлять восприятием вместо открытого террора. Для стороннего наблюдателя новая политика открытых дверей Пекина может выглядеть как нормализация ситуации.
Однако Китай далеко не единственная страна, расширяющая инструментарий транснационального авторитарного контроля.
Эритрея связывала предоставление консульских услуг и сохранение имущественных прав на родине с уплатой диаспорой специального налога и политической лояльностью. В 2023 году Беларусь создала комиссию, через которую эмигранты могли просить разрешения безопасно вернуться после «раскаяния». Впоследствии этот механизм использовался для получения заявлений в поддержку властей и сбора разведывательной информации.
При Башаре Асаде Сирия ставила возвращение беженцев в зависимость от проверок служб безопасности и соглашений о «примирении», которые использовались для получения информации о самих возвращающихся и их родственниках. Руанда привлекала представителей диаспоры организованными поездками на родину и программами гражданского образования.
Таким образом, условный доступ к родине становится все более распространенным инструментом транснационального контроля, дополняющим прямое принуждение кооптацией.
Главное преимущество подобных методов для авторитарных государств заключается в том, что они зачастую не достигают порога уголовно наказуемого деяния. Убийцу можно привлечь к ответственности, но предложение человеку возможности увидеть родственников в обмен на определенное поведение само по себе трудно криминализировать.
Западные демократии наконец начинают разрабатывать законы и директивы против транснациональных репрессий, и эти усилия важны. Однако инструменты, рассчитанные на вчерашние методы давления, могут оказаться неэффективными против государств, которые совершенствуют свою тактику быстрее, чем демократии успевают принимать новые законы.
В результате наиболее серьезные случаи транснационального давления в следующем году могут оказаться именно теми, которые вообще не попадут ни в один официальный отчет.
