Экономические протесты в Иране за первые 12 дней прошли несколько этапов — от падения курса и закрытия рынков до политизации лозунгов, столкновений и ограничений связи. По словам эксперта-востоковеда Ланы Раванди Фадаи, речь идёт не о краткосрочном всплеске, а о процессе, который может развиваться волнами и надолго изменить внутреннюю динамику страны.
«Если суммировать эти 12 дней в одной формуле, протест начался как экономический, быстро расширился географически, затем приобрёл политическое содержание, после чего возросла жёсткость как со стороны улицы, так и со стороны государства, и в итоге власти начали бороться не только с протестом “на земле”, но и с его связью и организацией», — заявила Фадаи в интервью Minval Politika.
— Как вы оцениваете развитие протестов в Иране за эти первые 12 дней? Какие этапы их сменяли друг друга, и как изменялась интенсивность действий демонстрантов и реакция властей?
— Если взглянуть на первые 12 дней протестов в Иране, становится хорошо заметно, как они постепенно трансформировались и развивались поэтапно.
На первом этапе всё началось максимально приземлённо и понятно — с денег. Речь шла о курсе национальной валюты, росте цен, падении риала и удорожании жизни. Это было не просто недовольство в социальных сетях. Одними из первых и наиболее наглядно отреагировали торговцы: начали закрываться магазины и рынки, прозвучал чёткий сигнал — «мы не можем работать, мы не понимаем, сколько всё стоит сегодня и сколько будет завтра». Для Ирана это крайне важный индикатор, поскольку остановка торговли означает, что экономическое напряжение вышло за пределы частного недовольства и перешло на улицу.
Затем начался второй этап — этап распространения. Протесты перестали быть локальными: это уже был не один город и не одна социальная группа. Акции начали охватывать различные регионы и провинции страны. На этом этапе ключевым было не столько количество людей, выходящих в одном конкретном месте, сколько формирование ощущения общенациональной проблемы. Возникло понимание, что происходящее — не частный эпизод, а ситуация, затрагивающая всю страну.
Далее протест стал меняться по своему содержанию. Изначально доминировали экономические требования, однако по мере нарастания недовольства и отсутствия быстрых решений протест почти неизбежно начал политизироваться. Появились лозунги, направленные уже не только против роста цен, но и в адрес власти и вопроса ответственности. Это был принципиально важный переломный момент: экономический протест власти ещё могут попытаться «погасить» обещаниями или точечными мерами, тогда как политический протест гораздо сложнее, поскольку он затрагивает уровень доверия.
Следующим этапом стал рост жёсткости. В определённый момент протесты перестали ограничиваться мирными митингами и начали сопровождаться столкновениями. В ряде мест фиксировались эпизоды насилия, задержания, появлялись сообщения о погибших. Параллельно по нарастающей менялась и реакция властей: от первоначальных разгонов к более жёстким мерам и массовым арестам.
Наконец, самым показательным стал информационный этап. Когда власть видит, что протест приобретает широкий характер и начинает самоорганизовываться, удары наносятся не только по уличной активности, но и по каналам коммуникации. Появляются ограничения связи, перебои с интернетом, попытки нарушить координацию между участниками. Это классическая логика — не дать протесту собраться в единый ритм и сохранить целостность.
Если суммировать эти 12 дней в одной формуле, картина выглядит следующим образом: протест начался как экономический, быстро расширился географически, затем приобрёл политическое содержание, после чего возросла жёсткость как со стороны улицы, так и со стороны государства, и в итоге власти начали бороться не только с протестом «на земле», но и с его связью и организацией.
Это принципиально важно, поскольку такая динамика указывает на то, что речь идёт не об одном краткосрочном всплеске, который сходит на нет за два дня. Это более длительная история, способная развиваться волнами: сегодня протест может стихнуть, а завтра вспыхнуть вновь — особенно в том случае, если экономическая ситуация не стабилизируется.
— В каких регионах Ирана протесты были особенно активными и почему? Есть ли значимые различия в характере и требованиях протестующих в Тегеране, крупных городах и провинциях?
— Карта протестов в Иране на данный момент выглядит как сеть разрозненных очагов, которые вспыхивают в разных местах с разной интенсивностью. И здесь возникает ключевой вопрос: почему в одних регионах протест носит относительно «мягкий» характер, а в других почти сразу переходит в жёсткую фазу.
Начнём со столицы. Тегеран — это одновременно витрина страны и наиболее контролируемое пространство. Поэтому протестная активность там чаще принимает не форму прямого захвата площадей или штурма, а выглядит как экономический сигнал. Закрываются магазины, останавливается рынок, начинаются акции именно в торговых точках. Это очень характерная для Ирана логика: когда в столице начинает «вставать» торговля, это означает, что проблема находится не на уровне абстрактных лозунгов, а на уровне повседневной жизни — курса валюты, цен, невозможности нормально работать и планировать завтрашний день.
Совсем иначе ситуация выглядит в провинции. Там протесты, как правило, гораздо резче. Особенно это заметно в западных и пограничных регионах, где социальное напряжение традиционно выше, экономическое положение тяжелее, а у людей меньше ресурсов для долгого ожидания. В таких условиях переход от недовольства к более жёстким действиям происходит значительно быстрее. К тому же реакция властей в провинции зачастую бывает короткой и жёсткой, что само по себе ускоряет эскалацию: где-то прошли задержания — появляется новая толпа, где-то применили силу — резко возрастает уровень злости и сопротивления. Поэтому провинциальные вспышки нередко выглядят более опасными, даже если они менее заметны в медиа-пространстве по сравнению с Тегераном.
Крупные города занимают промежуточное положение. Там протест обычно носит смешанный характер. Сначала на первый план выходят экономические требования — рост цен, низкие зарплаты, безработица. Затем постепенно появляется политическая составляющая. В таких городах часто срабатывает эффект цепной реакции: сегодня протестует торговля, завтра к ней присоединяются студенты, а уже послезавтра в повестке начинают звучать более радикальные лозунги.
— Какие страны и глобальные державы, по вашему мнению, уже вовлечены в происходящее в Иране прямым или косвенным образом и каково их влияние? Существуют ли признаки координации внешних игроков?
— Сегодня вокруг Ирана мы видим сразу несколько разных внешних игроков, каждый из которых действует по собственной логике и в своих интересах. Начнём с Соединённых Штатов. США, на мой взгляд, не управляют протестами напрямую. Это не тот сценарий, при котором кто-то «нажимает кнопку», и люди выходят на улицы. Однако Америка активно присутствует в происходящем косвенно — через жёсткую риторику, санкционное давление, публичные заявления и постоянные сигналы о «нелегитимности режима». Всё это формирует фон, на котором любой внутренний кризис в Иране автоматически становится частью большой геополитической игры. Внутри самой страны это воспринимается именно так, как внешнее давление, а не как нейтральная или отстранённая позиция.
Теперь Израиль. И здесь влияние гораздо более чувствительное и, я бы сказала, более опасное. Израиль — это не сторонний наблюдатель. Он стратегически заинтересован в ослаблении Ирана и рассматривает любую внутреннюю нестабильность как окно возможностей. Речь не обязательно идёт о прямом вмешательстве, хотя, если вспомнить целенаправленные убийства иранских ядерных учёных-физиков, можно с высокой долей уверенности предполагать, что определённая активность ведётся и внутри страны. К этому добавляется мощное информационное давление, жёсткие заявления, постоянное напоминание о возможности военного сценария. Всё это работает на усиление общей нервозности и напряжения. Израиль действует не через прямую координацию протестов, а через постоянное повышение ставок вокруг происходящего.
Европа — это отдельная история. Здесь гораздо больше слов, чем реальных действий. Заявления о поддержке прав человека, выражение обеспокоенности, дипломатическая риторика — всё это присутствует, но практического влияния немного. В цело,м Европа скорее следует за американской линией, чем формирует собственную самостоятельную стратегию в отношении Ирана.
Россия и Китай, напротив, в первую очередь заинтересованы в сохранении стабильности. Любой крупный кризис в Иране для них означает риски для региональной безопасности, энергетических рынков и логистических маршрутов. Их влияние проявляется не публично и не через громкие заявления, а скорее кулуарно — через призывы к сдержанности, сохранению управляемости ситуации и недопущению дальнейшей эскалации.
Есть ли признаки координации внешних игроков? Я бы сформулировала это так: признаков единого, согласованного плана не видно. Да, у некоторых сторон совпадают интересы — прежде всего у тех, кто объективно заинтересован в ослаблении Ирана. Но совпадение интересов — это не то же самое, что скоординированное управление процессами.
На мой взгляд, Израиль действительно крайне заинтересован в ослаблении, а в перспективе, возможно, и в падении исламского режима в Иране. И эта заинтересованность носит не ситуативный, а стратегический характер. Именно поэтому Израиль будет использовать любые доступные инструменты — политические, информационные, дипломатические — для усиления давления на Тегеран и подрыва позиций режима.
Больше всего в этой ситуации меня тревожит даже не сама риторика, а риск втягивания в этот процесс Соединённых Штатов. История неоднократно показывала, что Израиль умеет убеждать Вашингтон поддерживать жёсткие сценарии, а это всегда резко повышает ставки и уровень опасности для всего региона.
Хочется верить, что в этот раз удастся избежать повторения подобных сценариев. Но, если быть честной, именно этот фактор — израильское давление и потенциальная возможность американского вовлечения — вызывает у меня наибольшую тревогу.
— Иран переживал волны протестов и до этого. Можно ли нынешний всплеск считать переломным моментом в политической истории страны? И как вы оцениваете недавний призыв сына шаха к восстанию, действительно ли он отражает глубокие настроения внутри общества или это больше символический жест?
— Если обратиться к иранской истории, важно сразу зафиксировать: протесты для Ирана — явление далеко не новое. Страна переживала масштабные волны недовольства и в 2009 году, и в 2017–2018 годах, и в 2019-м, и позже. Более того, протестная традиция существовала ещё до исламской революции. Поэтому сам по себе факт очередной волны протестов не делает её автоматически переломной.
Однако нынешний всплеск всё же отличается по ряду ключевых параметров, и именно поэтому его нельзя просто списать как «очередной эпизод».
Первое отличие — источник протеста. Он, как и прежде, начинается не с идеологии, а с экономики, но при этом очень быстро перерастает в кризис доверия. Люди выходят на улицы не потому, что им предлагают новую политическую модель, а потому что они не понимают, как жить дальше здесь и сейчас. Именно эта связка — экономическое давление плюс ощущение потери управляемости — делает протест более устойчивым и склонным к повторению волнами.
Второй важный момент — география и социальный состав. Протесты не замкнуты на одной социальной группе и не привязаны к одному региону. Они вспыхивают в разных частях страны, по разным причинам и с разной интенсивностью. Это не единое, централизованное движение, но именно в этом и заключается фактор нервозности для власти: такую ситуацию гораздо сложнее «закрыть» одним решением или точечной уступкой.
Поэтому я бы сформулировала так: происходящее нельзя назвать переломным моментом в смысле немедленной смены системы, но это важный маркер накопившихся проблем. Это точка, после которой вернуться к ощущению прежней стабильности будет крайне сложно.
Отдельно стоит сказать о призывах сына шаха — Резы Пехлеви. Здесь, на мой взгляд, принципиально важно не путать медийную громкость с реальным общественным запросом.
Его заявления действительно активно распространяются в социальных сетях и в эмигрантской среде, особенно за пределами Ирана. Для части диаспоры он стал символом альтернативного Ирана, образом утраченного прошлого или формой протеста против нынешней системы. Однако внутри страны эта риторика не отражает глубокие массовые настроения.
Для большинства иранцев идея возвращения монархии не выглядит ни актуальной, ни привлекательной. Даже среди тех, кто недоволен действующей властью, нет выраженного массового запроса на восстановление шахской династии. Протестующие говорят о ценах, работе, будущем, справедливости, но не о короне и дворце. Поэтому призывы Пехлеви скорее можно охарактеризовать как символический жест, нежели как реальный политический фактор внутри страны.
В итоге нынешние протесты — это не революция по заранее прописанному сценарию и не движение за возвращение прошлого. Это сигнал о том, что иранское общество вошло в фазу хронического напряжения. Система пока сохраняет устойчивость, но каждый новый всплеск делает её более уязвимой и повышает цену любой управленческой ошибки.
— Какие, по вашему мнению, будут политические и экономические последствия этих протестов для соседних стран, особенно Азербайджана — в сферах энергетики, торговли, миграции и региональной безопасности?
— Соседей Ирана пугает не столько вопрос «кто победит на улицах», сколько риск того, что страна надолго войдёт в режим турбулентности. Даже если протесты не приводят к смене власти, они всё равно раскачивают экономику, логистику и систему безопасности, а это мгновенно ощущают все соседние государства.
Начнём с энергетики. Иран сам по себе является важным региональным игроком, и как только там возникает нестабильность, рынок сразу реагирует нервно. Возникают опасения по поводу поставок, санкционного давления, возможных ударов по инфраструктуре. Это не означает, что завтра неизбежно возникнет дефицит нефти или газа, но означает появление дополнительного фактора риска. Любой новый виток напряжённости начинает влиять на цены, страхование, маршруты и долгосрочные планы. Для Азербайджана это чувствительно не потому, что он зависит от Ирана напрямую, а потому что региональная нестабильность всегда отражается на энергетической повестке Южного Кавказа в целом — через транзитные маршруты, инвестиции и общий уровень рисков.
Следующий блок — торговля. Здесь логика ещё более прямолинейная. Когда в стране продолжаются протесты, курс национальной валюты скачет, вводятся ограничения и усиливается контроль, торговля начинает «задыхаться». На границах могут ужесточаться проверки, логистика замедляется, бизнес становится более осторожным. Для Азербайджана важны стабильные сухопутные и транзитные маршруты, и любой сбой у соседа по цепочке немедленно отражается на перевозках, приграничной торговле малого и среднего бизнеса и на общем планировании.
Третий фактор — миграция. На данный момент массовых потоков беженцев нет, и это принципиально важно подчеркнуть. Однако если кризис затянется и экономическая ситуация продолжит ухудшаться, может начаться так называемая «тихая миграция». Речь идёт не о колоннах людей, а о постепенном оттоке: кто-то уезжает на заработки, кто-то к родственникам, кто-то просто ищет более стабильную среду. Для Азербайджана ключевой вопрос здесь не в том, «примет ли он миллионы», а в готовности к точечным волнам — через усиление контроля, отработку гуманитарных процедур и системную работу с приграничными территориями.
Четвёртый блок — региональная безопасность, и это, пожалуй, самый чувствительный аспект. Нестабильный Иран представляет собой не только внутренний риск. Это опасность того, что ситуацию начнут активно использовать внешние игроки, усилятся разведывательные и диверсионные действия, появятся провокации на границах, а любая локальная вспышка напряжённости будет интерпретироваться как элемент большой геополитической игры. Именно поэтому Азербайджан традиционно действует максимально осторожно: ему не нужен хаос у собственных границ, ему необходима предсказуемость, даже если отношения с Ираном остаются сложными.
Для Азербайджана, как и для других соседей Ирана, главная угроза заключается именно в затяжной нестабильности, когда страна превращается в источник постоянных рисков — для логистики, торговли, безопасности и общего уровня напряжённости в регионе.
Наиболее вероятным выглядит сценарий, при котором время от времени будут происходить вспышки протестной активности, вводиться периодические ограничения, наблюдаться резкие колебания курса и усиление контроля. На этом фоне соседние государства будут действовать прагматично: усиливать мониторинг, держать границы «в тонусе», осторожно выстраивать торговые цепочки и избегать шагов, которые могут быть восприняты как вмешательство.
