Министр иностранных дел России Сергей Лавров заявил о «безусловной необходимости» немедленно освободить президента Венесуэлы Николаса Мадуро, вернуть его в Каракас и восстановить в должности главы государства. Соответствующее заявление распространило российское внешнеполитическое ведомство.
В МИД РФ подчеркнули, что Москва считает Мадуро «законным президентом Венесуэлы» и настаивает также на освобождении его супруги. Таким образом, Кремль фактически потребовал пересмотра итогов силовой операции США, что стало одним из самых жёстких публичных демаршей России за последнее время.
Однако дипломатическими заявлениями реакция Москвы не ограничилась. Параллельно с официальной линией вспыхнула и истерика в кремлёвском идеологическом лагере. Кремлёвский идеолог и философ Александр Дугин выступил с резким заявлением после сообщений о захвате Мадуро и американских ударах по Венесуэле, фактически поставив действия Вашингтона в пример для подражания.
По словам Дугина, происходящее вызывает у российского общества всё больше вопросов о том, почему Москва, в отличие от США, не действует столь же жёстко в отношении своих противников.
«Вся Россия сейчас задаётся вопросом: почему мы не поступаем с нашими врагами так же? И это закулисными договорённостями уже нельзя объяснить. Есть конкретные виновники украинского террора, на чьих руках кровь русских детей. Почему они живы и свободны, как ни в чём не бывало — в голове не укладывается», — заявил он.
Этот эмоциональный выпад оказался лишь прологом. Уже спустя несколько часов Дугин опубликовал второе заявление, в котором пошёл ещё дальше, напрямую увязав задержание Мадуро с необходимостью ускорить войну против Украины. Он призвал Россию как можно быстрее «победить и установить полный контроль над Украиной», назвав это «пропуском в клуб великих держав».
По версии Дугина, мир «возвращается к политике силы», международное право больше не работает, а Россию начнут воспринимать всерьёз только после военной победы. Фактически речь идёт о полном отказе от любых ограничений, с призывом действовать «стремительно, любыми средствами и с любыми издержками».
На этом фоне начала выстраиваться и пропагандистская линия оправдания произошедшего. Российские медиа стали продвигать тезис о том, что Мадуро якобы предало собственное окружение, благодаря чему США смогли провести операцию быстро и без серьёзного сопротивления. Этот нарратив перекликается с привычными схемами Кремля, когда внешние провалы объясняются «изменой элит», а не системными просчётами.
Между тем последствия происходящего куда глубже, чем пропаганда. Силовая операция США в Венесуэле стала для Кремля не просто внешнеполитическим эпизодом, а симптомом системного ослабления. Москва теряет одного из немногих опорных союзников за пределами постсоветского пространства и вместе с ним — рычаг влияния в Латинской Америке, который рассматривался как элемент глобального баланса, а не региональной политики.
Экономические последствия не менее значимы. Под угрозой оказываются российские инвестиции в венесуэльский нефтегазовый сектор и контракты с PDVSA на сумму до 18 млрд долларов. Усиление американского контроля над энергетикой Венесуэлы расширяет возможности Вашингтона воздействовать на мировой рынок углеводородов и косвенно — на российскую экономику. После Сирии это уже вторая зона, где российская элита теряет инфраструктуру капитализации своих вложений. Год назад Путин лишился ключевого союзника на Ближнем Востоке — Башара Асада. Теперь под угрозой и главный партнёр Москвы в Латинской Америке. Разве это не наглядная демонстрация ослабления России в мировой политике?
Но, пожалуй, самый чувствительный удар носит институциональный характер. Быстрая и результативная операция США формирует неблагоприятные сравнения, подрывающие внутренний нарратив эффективности российской силовой политики. В ответ Кремль, вероятно, усилит акцент на военной и ядерной составляющей, рассматривая их как последний гарант суверенитета.
В более широком контексте утрата Венесуэлы дополняет цепочку эпизодов — от Сирии до Армении, где Россия последовательно теряет свои позиции. На этом фоне Москва всё больше смещается на периферию внешних проектов Китая, а война для её политической системы становится не инструментом экспансии, а механизмом отсрочки внутреннего кризиса — о чём ранее писало Minval Politika.
