Российская экономика сегодня напоминает разваливающееся здание с аккуратно выкрашенным фасадом: снаружи всё выглядит благополучно, но внутри всё чаще слышен треск. Война позволила на время заглушить этот звук — бюджетными вливаниями, статистическими трюками, мобилизационной риторикой. Однако законы экономики упрямы: они не отменяются ни чрезвычайным положением, ни телевизионной уверенностью в завтрашнем дне.
Опрос предприятий реального сектора, проведённый Институтом народнохозяйственного прогнозирования РАН в ноябре–декабре, зафиксировал не просто ухудшение деловой конъюнктуры, а переход российской экономики в качественно иное состояние. Доля компаний, жалующихся на недостаточный платёжеспособный спрос, достигла 70,6% — абсолютного рекорда за всё время наблюдений с 1999 года. Это означает, что проблема перестала быть отраслевой или циклической и приобрела системный характер. Важно, что ухудшение нарастало в течение всего года, но во второй половине резко ускорилось на фоне замедления экономического роста. При этом структура жалоб бизнеса изменилась.
Если в 2022–2023 годах главным фактором назывались санкции, то с середины 2024 года на первый план вышли дорогие кредиты и рост налоговой нагрузки. По данным ИНП РАН, к концу года 71,2% предприятий заявили о негативном влиянии санкций, но уже 54% — о чрезмерном уровне налогообложения, что существенно выше показателей предыдущих лет.
Денежно-кредитная политика стала ключевым ограничителем. Центральный банк третий год подряд удерживает ключевую ставку не ниже 16%, фактически блокируя инвестиционное кредитование. Экономисты ИНП фиксируют: сегодня инвестиционный кредит способен получить лишь каждый седьмой субъект реального сектора. Это хуже, чем в кризисах 2008 года, 2014–2016 годов и даже в пандемийный 2020-й. При этом 68,2% предприятий прямо заявляют о вреде высокой ставки для экономики, тогда как положительно её оценивают лишь 5,7%.
На этом фоне инвестиции в экономику фактически рухнули — до минимума за 20 лет. Банковская система перестала выполнять свою базовую функцию трансформации сбережений в развитие. Финансовые ресурсы «застревают» в банковском контуре, не доходя до производства, технологий и экспорта с высокой добавленной стоимостью. Реальные потребительские расходы в конце 2025 года оказались на 3,1% ниже, чем годом ранее, что дополнительно усиливает провал спроса.
Отдельного внимания заслуживает валютный фактор. Сверхкрепкий рубль в 2025 году лишил экспортёров порядка 7 трлн рублей выручки. Это не абстрактная потеря, а прямое сокращение инвестиционных возможностей в металлургии, нефтехимии, машиностроении — отраслях, формирующих валютный поток и налоговую базу. При тех же физических объёмах экспорта компании фиксируют ухудшение финансовых результатов, падение рентабельности и сворачивание программ модернизации. Конкурентоспособность российской продукции на внешних рынках снижается, поскольку она становится дороже для иностранных покупателей.
В результате формируется замкнутый контур: высокая ставка подавляет инвестиции, отсутствие инвестиций сдерживает предложение, дефицит предложения поддерживает инфляционные риски, а эти риски используются как аргумент в пользу дальнейшего сжатия. Это уже не антикризисная политика, а самоподдерживающийся механизм стагнации.
Ключевая ошибка текущей модели — попытка решать проблему инфляции исключительно через подавление спроса. Такой подход может дать краткосрочный статистический эффект, но он разрушает производственный потенциал. Инфляцию можно снижать и иначе — через расширение предложения, снижение издержек бизнеса, доступность кредита и предсказуемый валютный курс.
Смягчение денежно-кредитной политики, контролируемое ослабление рубля, отказ от избыточной фискальной нагрузки и переориентация с государственных инвестиций на частный капитал могли бы вернуть экономике динамику. Но для этого необходимо признать главное: рост, структурная трансформация и ценовая стабильность — не взаимоисключающие, а взаимосвязанные задачи.
Экономика может долго существовать в режиме внешней «нормальности» — перераспределяя ресурсы, поддерживая формальные показатели, имитируя устойчивость. Но она не может бесконечно жить без инвестиций, спроса и доверия. То, что сегодня подаётся как стабильность, на деле всё больше похоже на отсрочку — сознательный выбор в пользу сохранения фасада ценой размывания несущих конструкций.
Война позволила выиграть время, но не решила ни одной из структурных проблем. Напротив, она ускорила переход экономики в режим сжатия, где развитие подменяется управлением дефицитом, а рост — бухгалтерским балансом. Пока государство продолжает делать вид, что всё под контролем, реальный сектор уже адаптируется к иной реальности — реальности без будущего роста.
В этом и заключается главный парадокс нынешней модели: она ещё функционирует, но уже не развивается. И чем дольше этот разрыв между видимостью и содержанием будет сохраняться, тем болезненнее окажется момент, когда треск, давно звучащий внутри системы, станет слышен снаружи.
