Очередной кризис вокруг Ирана показал, что даже активный переговорный процесс не является гарантией предотвращения войны. 26 февраля, когда завершился третий раунд непрямых переговоров между США и Ираном в Женеве при посредничестве Омана, посредники заявляли о «существенном прогрессе» и возможности продолжения консультаций. Однако уже тогда было очевидно, что стороны не просто не достигли стратегического соглашения, но активно готовятся к войне.
Основные разногласия касались уровня допустимого обогащения урана, режима международного контроля и последовательности снятия санкций. Иран сигнализировал готовность обсуждать технические ограничения и расширение мониторинга, но настаивал на полном или поэтапном снятии санкционного давления и категорически отказывался обсуждать ракетную программу и региональную военную активность, обозначая их как элементы национальной безопасности. Одновременно Вашингтон усиливал давление, вводя новые санкции против структур, связанных с ракетной программой, беспилотными системами и экспортом нефти, а заявления американского руководства сопровождались наращиванием военного присутствия в регионе.
В этих условиях вопрос заключался уже не столько в том, произойдет ли военная эскалация, сколько в том, когда именно она начнётся.
Уже 28 февраля, через два дня после завершения переговоров, все сомнения отпали. Израиль при поддержке США нанес серию ударов по объектам на территории Ирана, включая элементы военного управления и разведывательной инфраструктуры. Это только усилило предположение о том, что переговорный процесс выполнял не только дипломатическую функцию, но и служил временным политическим прикрытием для подготовки силового сценария.
Начало прямых ударов создало для Ирана принципиально новую стратегическую ситуацию. Если раньше давление ограничивалось санкциями, и предупреждениями, то теперь оно перешло в открытую военную фазу. Главным инструментом стратегической устойчивости Ирана остаются его ядерная и ракетная программы. Баллистические ракеты позволяют Тегерану компенсировать технологическое превосходство противников и сохранять способность наносить удары на дальних дистанциях, а развитие ядерных технологий формирует фактор политического сдерживания. Именно поэтому США и Израиль рассматривают их ограничение или ликвидацию как способ лишить Иран ключевого инструмента военного и политического влияния. Одновременно военные удары, санкции и рост оборонных расходов усиливают давление на экономику и повышают внутреннюю цену продолжения конфронтации, что постепенно усиливает разногласия внутри правящей элиты, создает условия для внутриполитической дестабилизации
Особое значение в этих условиях приобретает устранение высшего духовного лидера страны — Али Хаменеи. Что стало ударом по самому центру политической системы Ирана. Более трёх десятилетий он был не только формальным руководителем, но и главным арбитром между КСИР, армией, духовенством и государственным аппаратом, обеспечивая баланс элит и устойчивость режима.
С его исчезновением этот баланс разрушен. Латентная борьба за власть может перейти в открытую фазу, а продолжающиеся удары США и Израиля создают для системы одновременное внешнее и внутреннее давление. Отсутствие фигуры, способной принимать окончательные решения, снижает способность режима действовать как единый центр силы.
На этом фоне президент США Дональд Трамп уже напрямую решил обратиться к силовым структурам, прежде всего КСИР, рассматривая их как основу будущей конфигурации власти. В отличие от эмигрантской оппозиции, во главе с не имеющим никакого существенного авторитета, именно они обладают вооружённой силой, ресурсами и управленческой вертикалью.
В стратегическом плане иранская система власти теперь неизбежно будет трансформироваться. Вопрос заключается уже не в том, сохранится ли прежний порядок, а в том, какая часть силового и политического истеблишмента сможет взять контроль над государством и сформировать новую модель власти.
В этих условиях в кратко- и среднесрочной перспективе возможны три основных сценария: консолидация власти вокруг силовых структур, постепенная трансформация режима при сохранении его основы, либо период внутренней нестабильности и фактической децентрализации власти.
Впрочем, ситуация остаётся в стадии формирования, и её дальнейшая динамика во многом будет зависеть не только от действий игроков, вовлеченных в конфликт, но и от региональной реакции. Уже сейчас в ряде стран Ближнего Востока и более широкого исламского мира фиксируются акции в поддержку Ирана. Примечательно, что речь идёт не только об иранских прокси и группе поддержки, но и о проявлениях широких общественных настроений.
Расчёт на быструю активизацию антиправительственных сил внутри самого Ирана на данном этапе также не оправдывается. Несмотря на внешнее давление и военные удары, пока не наблюдается признаков масштабных выступлений оппозиции, способных напрямую угрожать устойчивости системы. Напротив, в условиях внешней угрозы проявляется характерный для подобных ситуаций эффект консолидации, когда значительная часть общества и государственных структур сплачивается вокруг действующей власти.
Это объясняется тем, что внешний военный фактор часто воспринимается как угроза государству в целом. В таких условиях даже группы, критически настроенные к правительству, боятся скомпрометировать себя в глазах общественного мнения, которое в условиях внешнего военного давления склонно воспринимать любые внутренние протесты как действия, объективно ослабляющие страну и играющие на руку внешним противникам.
При этом происходящее вызывает обеспокоенность и среди соседних государств, которые воспринимают удары по Ирану как опасный прецедент. Даже страны, имеющие сложные отношения с Тегераном, вынуждены учитывать риск расширения практики силового давления и подрыва принципа государственного суверенитета. Это формирует латентное, а в отдельных случаях и открытое недовольство, поскольку дальнейшая эскалация способна дестабилизировать весь регион и создать угрозу безопасности и экономической устойчивости соседних стран.
В конечном счёте решается вопрос не только о военном балансе, но и о будущем политическом устройстве региона в целом. От исхода текущего кризиса будет зависеть, сохранится ли Иран как самостоятельный центр силы, способный проводить независимую политику, либо под воздействием военного и экономического давления будет вынужден изменить свою стратегическую роль и внутреннюю модель управления. Одновременно формируется более широкий прецедент, который определит границы допустимого в применении силы в региональной политике и повлияет на стратегические расчёты всех государств Ближнего Востока.
