Издание «Белсат» опубликовало уникальные кадры, сделанные водителем роты дегазации и дезактивации Сергеем Шалькевичем в чернобыльской зоне осенью и зимой 1986 года.

В 1986 году Сергею Шалькевичу исполнился 21 год. Несколько месяцев назад он вернулся из армии – а теперь получил новую повестку.

«На первых повестках на сборы для участия в ликвидации была красная полоса, вручать их приходили с милицией. Когда люди начали увольняться с работы и сбегать, присылать стали обычные повестки на учебные сборы на 25 суток, – рассказывает мужчина. – Такая пришла и мне. Я тогда обрадовался, что не Чернобыль».

Когда Шалькевич приехал в Минск, перед вокзалом стояла колонна солдат, хвост которой заканчивался на площади Мясникова. Из нее вывели всех, кто успел по дороге выпить, а также ранее судимых. Сейчас мужчина горько шутит, что в Чернобыль поехали молодые, здоровые и трезвые.

«Остальным зачитали приказ о призыве на специальные сборы для ликвидации, предупредив, что в случае самовольной отлучки – три года лишения свободы», – продолжает Сергей.

Получить их Сергей мог уже через несколько месяцев.

«Наш ротный поехал в Брест получать квартиру. Тогда мы решили тянуть спичку, кто на время его отлучки съездит в домой. Вытянул я. Если бы словили, меня ждал бы показательный суд, чтобы другим было неповадно. Но я тогда об этом не думал – много ли у нас мозгов в 20 лет?», – говорит он.

Возвращаясь из родных Столбцов в зону, Сергей захватил с собой «Смену 8М» и несколько пленок. Именно поэтому в его коллекции нет снимков начального периода службы: первые фотографии сделаны осенью 1986-го.

Борьба с радиацией вилами

В чернобыльской зоне Сергей Шалькевич стал водителем пожарного взвода в роте дегазации и дезактивации, ездившей омывать постройки и автотранспорт в отселенных деревнях и на самой АЭС.

«Партизаны» в палаточном городке полка, стоявшего между отселенной деревней Бабчин и поселком Рудаков. Осень 1986 года

В батальоне Сергея были практически одни военнослужащие запаса – «партизаны».

«И Легасов [Валерий Легасов – член правительственной комиссии по расследованию причин и по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. – Прим.], и все остальные подписались бы под словами, что самую грязную работу сделали именно «партизаны». У нас было всего два срочника», – рассказывает Сергей.

Сергей Шалькевич возле здания комендатуры Брагинского гарнизона

В жилых палатках жило по 36–38 человек. Для обогрева использовались печки-буржуйки. Дрова никто не доставлял – и солдаты топили местными. Из-за этого каждая буржуйка становилась мини-реактором. Сергей уверен, что жившие в этих палатках ребята нахватались радиации больше, чем ликвидаторы на самой станции.

«У них потом кровь брали – и у всех была плохая», – говорит он.

Какое облучение они получили – никому не рассказывали. Всем писали одинаково – от 5,7 до 10,5 рентген, добавляет мужчина.

«Работники лабораторий, передававшие статистику о зараженности наверх, слышали: «Вы, че – офонарели? Столько быть не должно, уменьшите». И они уменьшали. Те, что наверху, передавая цифры далее, также слышали: «Уменьшите». Когда после возвращения из Чернобыля кто-то говорил в Минске о своих дозах облучения, то слышал, что, согласно статистике, таких доз не было», – говорит Сергей.

В палаточном городке зимой 1986 года

«Зима 1986-го была очень сильной. Когда мы выезжали в 30-километровую зону, то ехали в снегу как в тоннеле, а проезд для нас расчищали специальные машины», – рассказывает ликвидатор.

Сергей Шалькевич перед палаткой, где жили «партизаны» из пожарного взвода роты дегазации и дезактивации

По словам Шалькевича, в палаточном городке или в отселенных деревнях снимать можно было без проблем.

«Жителей в них не было, а за нами никто не ездил. Деревни оживали, когда туда приезжала рота дегазации и дезактивации: по каждому двору расставлялась группа солдат, чтобы снять слой земли и очистить постройки перед сносом», – вспоминает ликвидатор.

Военнослужащий из роты химической разведки замеряет уровень радиации в одной из отселенных белорусских деревень. После этого результаты уровня радиации наносились на карту загрязненных территорий

Сергей Шалькевич перед своим «ЗиЛом 133»

Кроме пожарной машины во взводе Шалькевича была вторая машина – для перевозки людей.

«Это не военная, а обычная машина. Их изымали у различных организаций, они были хорошего качества, практически все новые, – вспоминает Сергей. – Период ликвидации аварии на ЧАЭС совпал с коротким промежутком, когда машины переводили на газ – на фотографии за топливным баком видны газовые баллоны».

«ЗиЛы 133» для перевозки людей на сельской дороге. «Это случайная фотография: я зарядил пленку и наугад щелкнул самый первый кадр – он обычно бывает засвечен. На деле оказалось, что снимок оказался одним из самых ценных», – рассказывает автор

Во время дезактивации деревень «партизанам» часто не давали никакого инструмента. В дома заходить было нельзя, но в хозяйственные постройки – можно. Эти вилы один из солдат взял именно там, рассказывает ликвидатор.

«Мы тогда часто шутили, что боремся с радиацией вот такими подручными средствами», – говорит Шалькевич.

Солдат роты химической разведки с дозиметром. «Это мощный прибор, который показывал уровень радиации сразу», – уточняет фотограф

Водители на стоянке перед одним из «ЗиЛов» для перевозки солдат. За кабиной видна пожарная машина

Ровно половина людей одной из палаток. «Обратите внимание, какой разный возраст у мужиков», – говорит Шалькевич

«Возвращаетесь героем либо зеком»

Шалькевич понимал, что домой фотоаппарат уже не привезет – из-за радиации. Но в Столбцы камера не вернулась под другой причине.

Через некоторое время после возвращения из самоволки его взвод отправили на АЭС.

«Мы выпрыгнули из кузова и первое, что увидели – КрАЗ с разрезанной пополам кабиной, где осталось только водительское кресло. Все обшито свинцовыми пластинами – видимо из экономии свинца. Свинцом были обшиты также все трактора и бульдозеры, из-за этого сложно было определить их марку. Двери в кабины открывались «колесом», как в подводных лодках. Когда я все это увидел – у меня начался мандраж. Я приподнял маску и закурил. Нам тогда никто не объяснил, что самое опасное в чернобыльской зоне – то, что там вдохнешь. Форму можно сменить, можно принять душ, но то, что в легких – уже останется там навсегда», – рассказывает он.

После этого Сергей решил снять всю эту технику.

«Я понимал, что круче фотографий у меня не будет», – говорит он.

И хотя никто, кроме его двоих товарищей, камеру в тот момент не видел, на утро Сергея вызвали в штаб к «особистам», сотрудникам Особого отдела – подразделения военной контрразведки в составе Советской армии.

«Я начал перебирать в голове все возможные косяки – и ничего не мог припомнить. Прихожу – сидит капитан, улыбается и сразу вопрос: «Пленка где?». И до меня дошло. Я: «Какая пленка?». Он мне: «Молодой человек, не дурите голову, нет времени. Вы сейчас выйдете, подумаете, минут пять и сделаете выбор: либо вы возвращаетесь домой героем, либо зеком». Я потом все время думал, кто мог донести – ведь мы были только втроем. Не знаю до сих пор», – рассказывает Шалькевич.

Вместо 25 суток Сергей Шалькевич провел в чернобыльской зоне даже не три месяца, а целые полгода.

«Срок призыва на специальные воинские сборы ограничивался тремя месяцами, но пока мы там были, его увеличили в два раза. Возможно, не хватало людей, а, возможно, решили, что раз они уже нахватались, то лучше государство рассчитается только с ними – и, как в одной из сцен недавно снятого сериала «Чернобыль», даст 400 рублей – и «не забудет». Я не люблю слова «льготы»: это были гарантии. Но родина послала – родина забыла», – подытоживает он.

Сергей очень хотел бы взглянуть на конфискованную пленку, но не верит, что это возможно: сейчас ему не выдают даже простую справку о том, что именно он делал в Чернобыле.

«После возвращения оттуда у меня начались носовые кровотечения и подскакивало давление. Чтобы разобраться со здоровьем, я пошел в архив и попросил выдать справку о том, кем я был в зоне и что выполнял. Выяснилось, что карты доз облучения в архив не сдавались. Я хотел посмотреть в глаза своим командирам, но выяснилось, что часть расформирована. Ее нет».

Через девять лет после Чернобыля Сергея признали инвалидом. В инвалидном удостоверении написано, что его заболевание – расслоение грудной и брюшной аорты – вызвано катастрофой на ЧАЭС.

Minval.az