В одном из малых сибирских городов, в регионе с этнически смешанным населением, как уже сообщал Minval, собираются установить памятник женщине, символизирующей борьбу против нежданных русских гостей. Имя этой женщины известно лишь из местных преданий и летописей: она возглавляла вооруженное сопротивление в период XIV–XV веков, когда российские княжества начали расширение на восток и север.
Местные краеведы отмечают, что она с армией вела оборону своего народа — тюрко-монгольских племён — под девизом «Свобода или смерть». Сам по себе предполагаемый памятник не является просто архитектурным сооружением, но символизма в нем предостаточно. Он чётко обозначает: «Великая Русь» — не бесспорная и не всеохватная, её власть исторически ограничивалась пределами Московских княжеств.
И практически каждый подъём русского влияния на восток сопровождался ассимиляцией или вытеснением исконных народов — сибирских татар, якутов, нивхов и других. И сегодня многие из этих народов воспринимают памятник как акт восстановления исторической справедливости — способ осознать, что их территории не просто «вошли в состав России», а включены через завоевание».
Понятное дело, что новость о памятнике быстро дошла до московских официальных кругов. В социальных сетях обыватели возмущены до предела: «мол, мы — не агрессоры, а освободители». Правда, при этом ни слова о том, кого и от кого в Сибири освободили русские…
Конечно же, в Москве подобная инициатива сибиряков, которые не забыли своих корней, несмотря на всю «заботу» Кремля, вызвала резкое неприятие реальности. А то обстоятельство, что в Сибири решили изучать свои древние корни, расценили как ничто иное, как происки Запада. К примеру, российский политолог Сергей Марков считает, что «Запад пытается стимулировать сепаратизм в Сибири».
По его словам, «Госдепартамент США уже выдаёт гранты на создание отдельного сибирского языка». «Вот так расшатывают с помощью памятников!», — добавил он.
Возмущение уважаемого политолога, защищающего интересы Кремля, вполне понятно. Но возникает довольно щепетильный вопрос: понятие «сепаратизм» распространяется на все страны, или оно становится неприемлемым лишь тогда, когда речь заходит об интересах России?
Посудите сами: на протяжении почти 30-летнего армяно-азербайджанского конфликта, Москва, пусть и негласно, продвигала нарратив о «праве народов на самоопределение». Российский официоз твердил: «Население Карабаха имеет право решать свою судьбу» — вплоть до того, что позиционировали эту дискуссию как принципиально гуманитарную и современную. И вот сегодня, когда сибиряки намерены ставить памятник женщине-защитнице, выступающей против «русской экспансии», реакция резко отрицательная.
Звучат угрозы или осуждение: «Не надо переворачивать историю», «Не поддерживаем сепаратизм». Разница между тем, какие права на самоопределение чужим народам Москва декларирует за пределами России, и как она реагирует на подобные явления внутри — впечатляет.
Ясно одно: вероятный памятник в Сибири — знак, что России следует пересмотреть своё отношение к истории. Если Москва, когда-то допускала вероятность существования сепаратизма в лице «нкр» в Азербайджане, то почему она болезненно реагирует на возможную установку памятника? Тут сепаратизмом и не пахнет.
Одним словом, памятник в Сибири — не просто монумент. Это не инсталляция о прошлом, не музейный экспонат, а политический вызов: призыв считать «великий русский проект» не священным, а предметом критики и осмысления.
Сибирский монумент — маркер новой эпохи: и в случае его установки центробежные силы от Москвы ускорятся с новой силой. По большому счету, нервозность Кремля понять можно, если углубиться в саму концепцию идеологии имперского мышления, основанного на великорусском шовинизме. Дело в том, что недовольство Москвы перед возможным памятником женщине, боровшейся против русской экспансии в Сибири, — это не просто тревога по поводу «неудобного» монумента. Это симптом более глубокого конфликта: столкновения вымышленного исторического нарратива с реальным.
Согласитесь, что с момента формирования Российской империи и особенно в советский и постсоветский период в Москве создавался некий образ исторической миссии. Дескать, русские — освободители и просветители, а все остальные народы « добровольно» захотели найти приют под «русской пятой». И возможная установка памятника женщине-героине, сопротивлявшейся русскому вторжению, ломает этот фундамент. Но и это еще не все. Кремль беспокоит не сама перспектива установки памятника, а последствия.
К примеру, завтра Татарстан вспомнит о Казанском ханстве, или Кавказ, который до сих пор пользуется «русскими благами». С этой точки зрения, беспокойство Москвы вполне обоснованно: сибирский памятник вполне может стать триггером для народов, проживающих в России. Но вся проблема в том, что российский официоз не в состоянии применить традиционные методы устрашения: кто же его посадит, он же – памятник…
