Тегеран, регулярно заявляющий о своей «приверженности защите исламских святынь» и «шиитского наследия», оказался участником весьма противоречивой инициативы в Ереване. При непосредственном участии высокопоставленного иранского чиновника историческая Голубая мечеть, связанная с эпохой Иреванского ханства, получила ещё один элемент армянской национальной символики.
Примечательно, что речь идёт не о восстановлении памятника или сохранении его религиозного назначения. Армянские власти решили увековечить здесь память поэта Егише Чаренца, который не имел отношения ни к строительству мечети, ни к её духовной истории.
Отдельного внимания заслуживает и выбор самого Чаренца. В своём творчестве поэт не раз обращался к порокам армянского общества, подвергая критике националистические настроения, лицемерие и предательство.
В этом контексте возникает закономерный вопрос: почему армянские власти решили увековечить его имя именно в мусульманской мечети? Ведь в центре Еревана до сих пор стоит памятник Гарегину Нжде, чьё политическое наследие связано с радикальным армянским национализмом. Если для нынешнего Еревана столь важно наследие Чаренца, то замена памятника Нжде монументом поэту стала бы куда более содержательным символическим жестом.
Однако выбор сделан в пользу Голубой мечети. Залу заседаний присвоили имя Чаренца, а памятную доску торжественно открыли при участии вице-президента Ирана Сейеда Хамида Пурмохаммади. Мероприятие также сопровождалось презентацией армянского перевода поэмы Фирдоуси «Шахнаме». В дальнейшем здесь планируется установить бюст поэта.
Подобная церемония с участием представителя высшего руководства Ирана приобретает совершенно иное значение, нежели обычное культурное событие. Она создаёт основания рассматривать происходящее как согласованную армяно-иранскую политическую провокацию, затрагивающую исторические интересы Азербайджана.
Напомним, Голубая мечеть была возведена в XVIII веке по распоряжению Гусейн-Али хана Гаджара, правителя Иреванского ханства. Сегодня она остаётся одним из немногих сохранившихся свидетельств мусульманского прошлого Еревана.
Между тем в официальном представлении истории комплекса всё чаще преобладает определение «персидская мечеть», тогда как сведения о его связи с Иреванским ханством оказываются на периферии. Включение в пространство памятника новых армянских символов лишь усиливает опасения относительно постепенного вытеснения его азербайджанской исторической составляющей.
Не менее серьёзные вопросы вызывает намерение установить на территории мечети скульптурное изображение светского деятеля. Исламская традиция предусматривает ограничения на использование подобных изображений в культовых пространствах. Поэтому участие Тегерана в этой инициативе выглядит особенно противоречиво на фоне его заявлений о защите религиозных ценностей.
Очевидно, что для иранского руководства отношения с Арменией имеют особое политическое значение. Однако стремление укреплять сотрудничество с Ереваном не должно сопровождаться пересмотром истории мусульманских памятников. В данном случае складывается впечатление, что дипломатические интересы Тегерана получают преимущество над принципами, которые он сам публично отстаивает.
Для сравнения достаточно обратиться к ситуации в Баку. Здесь по-прежнему сохраняется армянская церковь Святого Григория Просветителя XIX века. Её происхождение не оспаривается, исторические надписи сохранены, а внутри размещён фонд из тысяч армяноязычных книг. Азербайджан не пытается приписывать памятнику иную культурную принадлежность.
Именно в этом заключается принципиальная разница: сохранение архитектурного наследия предполагает уважение к его истории, а не создание новых политически удобных интерпретаций.
Голубая мечеть пережила смену эпох. Переживёт она и нынешние попытки переписать её прошлое. Ни решения армянских властей, ни политические интересы Тегерана не способны изменить обстоятельства её возникновения. Можно переименовать залы, установить памятные доски и бюсты, убрать из официальных описаний упоминания об Иреванском ханстве. Но невозможно отменить сам исторический факт его существования. И чем настойчивее Ереван и Тегеран пытаются придать памятнику новую идентичность, тем очевиднее становится главное: сохранение истории их интересует куда меньше, чем возможность приспособить её к собственной политике.
