В годы экономического бума эпохи реформ — с 1978-го до начала 2000-х — Китай был страной производительных работников. Доля населения трудоспособного возраста — от 15 до 64 лет — выросла с 57% в 1978 году почти до 75% на пике в 2010-м. Именно эти люди строили дороги, заводы, жилые комплексы и компании, которые обеспечили три десятилетия экономического роста почти на 10% в год и двадцатикратное увеличение экономики.
Однако за последнее десятилетие эта тенденция развернулась вспять. Политика «одного ребенка» в Пекине, а также те же социальные факторы, которые привели к исторически низкой рождаемости во всей Восточной Азии, уже три десятилетия удерживают коэффициент рождаемости в Китае ниже уровня простого воспроизводства населения, лишая страну демографического ресурса, который прежде обеспечивал ее стремительный подъем.
Население Китая достигло пика в 1,4 млрд человек в 2021 году и теперь сокращается на 3–4 млн ежегодно — это примерно равнозначно тому, как если бы страна каждый год теряла население одного Лос-Анджелеса.
Если в 2040-х годах Китай продолжит двигаться вслед за Восточной Азией к сверхнизкой рождаемости, ежегодно он будет терять около 1% населения — примерно 10 млн человек, то есть больше, чем население Нью-Йорка.
Одновременно резко увеличится доля китайцев в возрасте 65 лет и старше: с нынешних 15% примерно до 30% в 2040-х годах, а к концу XXI века — значительно выше 40%. Для сравнения, в США доля этой возрастной группы, согласно прогнозам, будет расти гораздо медленнее: примерно с 19% сегодня до чуть более 23% в 2060 году.
Проще говоря, Китай вступает в столетие демографического спада. Эти изменения преобразят экономику и политику страны столь же радикально, как демографический бум прошлого столетия.
В середине XX века улучшение здравоохранения и снижение младенческой смертности привели к стремительному росту численности молодежи, которую Мао Цзэдун направил на осуществление революционных социальных преобразований, разрушая укоренившиеся иерархии и перестраивая общество снизу доверху.
К 1978 году в Китае сформировалась быстро растущая армия граждан трудоспособного возраста, а прагматичная политика «реформ и открытости» Дэн Сяопина позволила эффективно интегрировать их в мировую экономику и превратить Китай в «фабрику мира».
Сегодня, по мере стремительного старения населения, политическая система Китая становится все более консервативной и негибкой. На фоне возвращения Коммунистической партии Китая к персоналистскому правлению ее некогда знаменитые институты технократического управления уже не обладают прежней эффективностью.
Например, в экономике власти продолжают следовать предпочитаемой Си Цзиньпином промышленной политике, ориентированной на экспорт, несмотря на очевидную необходимость стимулировать внутреннее потребление и укреплять систему социальной защиты малоимущих.
Таким образом, история Китая XXI века — это не только история демографического спада, но и история политического паралича, а главное — того, что происходит, когда эти два процесса накладываются друг на друга. Именно это сочетание делает перспективы Китая особенно мрачными.
По мере старения страны социальное давление на политическую систему будет лишь усиливаться. Китай середины XXI века в итоге может начать напоминать империю Мин XVI столетия — закостеневший политический режим, становившийся все более хрупким из-за углубления социальных, гендерных и поколенческих противоречий.
Однако наблюдателям в Вашингтоне не стоит злорадствовать по этому поводу. Траектория Китая служит предупреждением: демографический спад способен подточить изнутри любую великую державу — в том числе Соединенные Штаты.
Как отмечала журналистка Ли Юань, Соединенные Штаты страдают от своеобразной «зависти к Китаю». Технологические инвесторы восхищаются новейшими китайскими моделями искусственного интеллекта. Специалисты в сфере энергетики поражены промышленным доминированием страны в производстве аккумуляторов и солнечной энергетике. Журналисты и аналитики нередко возвращаются из поездок в Китай с восторженными рассказами о его современных транспортных системах и инженерных возможностях.
Политики и комментаторы, в свою очередь, объединяют растущий военно-морской флот Китая, испытания ракет и выступления Си о «великом возрождении китайской нации» в единую картину: сильное государство успешно реализует грандиозную стратегию своего подъема в XXI веке.
На фоне политического цирка в Вашингтоне и общего недовольства в остальной Америке подобные внешние проявления китайского богатства и мощи нередко становятся основанием для далеко идущих выводов о сравнительных траекториях двух стран.
Однако при более внимательном рассмотрении выясняется, что Пекин также переживает глубокую политическую деградацию — просто она выглядит иначе, чем процесс, разворачивающийся в Вашингтоне.
Китайская политика сегодня значительно более застойна.
В 1970–1980-х годах китайское руководство при Дэн Сяопине смогло запустить эпоху стремительного роста благодаря реформам в сельской местности, полностью пересмотревшим маоистскую экономическую ортодоксию.
Как отмечал Чжао Шукай, один из ключевых партийных чиновников, участвовавших в этих преобразованиях, способность Пекина осуществить их зависела от определенной «открытости политической структуры — как в отношениях между высшими эшелонами власти, так и в идеологической сфере».
Та же гибкость позволяла партийным руководителям наделять компетентных и эффективных чиновников полномочиями для смелого решения насущных экономических проблем. Например, в 1994 году генеральный секретарь Цзян Цзэминь поручил премьеру Чжу Жунцзи провести масштабную реформу налоговой системы, чтобы укрепить финансовую базу центрального правительства.
По мере политического регресса Китая подобное гибкое решение проблем уступает место жесткой ортодоксии. От кадров теперь требуют догматически следовать ключевым установкам Си независимо от последствий.
Например, в 2022 году шанхайские власти во главе с тогдашним секретарем городского парткома Ли Цяном отказались от осторожных попыток применить более мягкий и адресный подход к распространению штамма «омикрон», когда стало ясно, что такая политика вступает в противоречие со стратегией «нулевого COVID», на которую Си поставил собственную политическую легитимность.
Результатом стал жесткий двухмесячный локдаун Шанхая, в ходе которого многие жители столкнулись с проблемами доступа к продовольствию и лекарствам. Впоследствии этот подход стал образцом для локдаунов по всему Китаю.
После «цветных революций» начала 2000-х годов на постсоветском пространстве и «арабской весны» 2010 года партийные элиты стали гораздо сильнее опасаться социальных волнений. Китайские власти ужесточили контроль над СМИ, юридическим сообществом и гражданским обществом, ограничив пространство для обсуждения нарастающих социальных проблем и подавив зарождавшиеся призывы к более глубоким политическим реформам.
Сузилось и пространство для дискуссий внутри самой КПК. Сегодня мало кто готов рассматривать реформы, способные серьезно затронуть интересы укоренившихся социальных групп.
В 1990-х ситуация была иной. Чжу Жунцзи провел болезненную реструктуризацию государственных предприятий, чтобы обеспечить вступление Китая во Всемирную торговую организацию в 2001 году, несмотря на то что реформы оставили без работы десятки миллионов человек и вызвали масштабные трудовые протесты.
Готовность принимать краткосрочные издержки ради долгосрочной выгоды когда-то считалась одним из главных преимуществ Китая. Сегодня Пекин демонстрирует гораздо меньше готовности идти на подобные меры.
Показательна нерешительность партии в вопросе финансовых последствий демографического кризиса.
На протяжении десятилетий пенсионный возраст в Китае оставался одним из самых низких в мире: 60 лет для мужчин, 55 — для женщин, занятых преимущественно умственным трудом, и 50 — для женщин физического труда.
Неудивительно, что китайские исследователи прогнозируют: основной городской пенсионный фонд, охватывающий около 500 млн работников, пенсионеров и чиновников, может быть исчерпан уже к середине 2030-х годов.
Поэтому повышение пенсионного возраста стоит в повестке Пекина уже более десяти лет. Тем не менее власти действуют чрезвычайно медленно и осторожно.
Хотя в 2024 году наконец было объявлено о поэтапном повышении пенсионного возраста, полностью реформа вступит в силу лишь к 2040 году. И даже тогда Китай останется одной из стран с самым низким пенсионным возрастом в мире: 63 года для мужчин, 58 — для женщин умственного труда и 55 — для женщин физического труда.
Аналогичным образом КПК откладывает решение проблемы огромного неравенства социальных льгот между городскими и сельскими жителями.
Широко разрекламированная кампания за «всеобщее процветание» практически не сократила разрыв между богатыми и бедными и не устранила значительные различия в государственных пенсионных системах и здравоохранении.
В 2022 году около 138 млн городских пенсионеров получали в среднем $6 080 в год — примерно в 18 раз больше скромных $345, которые доставались 175 млн сельских пенсионеров и бывших трудовых мигрантов.
Китайские ученые и чиновники регулярно призывают повысить выплаты сельским жителям, рассматривая это как способ стимулировать внутренний спрос. Однако причина, по которой по-настоящему перераспределительные меры так и не были реализованы, проста: партийные чиновники гораздо сильнее опасаются вызвать недовольство городских бенефициаров нынешней системы — госслужащих, работников государственных предприятий и городского среднего класса, многие представители которого непосредственно связаны с партией, — чем маргинализированных сельских жителей и мигрантов, чьи возможности для коллективной мобилизации ограничены.
Эти две тенденции — стареющая ленинская система, движущаяся к единоличному правлению, и усиливающаяся политическая инерция перед лицом любых мер, способных вызвать социальное недовольство, — подорвали управленческий потенциал Китая.
Даже приближаясь к демографическому обрыву, Пекин, похоже, не способен подготовиться к социальным вызовам ближайших десятилетий.
Китай может строить новые высокоскоростные железные дороги и авианосцы, но, судя по всему, не способен создать устойчивую систему социальной защиты для стремительно стареющей сельской местности.
Политический паралич — лишь часть проблемы. Пекин активно направляет Китай к реакционной версии самого себя, которая не решит демографические проблемы, а лишь усугубит их.
Предупреждения Си об иностранном культурном проникновении, его призывы обращаться к «выдающейся традиционной культуре» Китая при объединении марксизма с конфуцианскими нормами и похвала «особой роли женщин» как «добродетельных жен и хороших матерей» способствуют возрождению националистического неотрадиционализма и укреплению патриархальных гендерных норм.
Формирующееся мировоззрение Пекина во многом напоминает эпоху династии Мин (1368–1644).
После столетия монгольского правления первые десятилетия Мин ознаменовались кратким периодом активного взаимодействия с внешним миром, символом которого стали знаменитые морские экспедиции начала XV века. Однако затем династия повернулась к изоляционистскому и рефлекторно консервативному представлению о Китае.
Монгольское господство воспринималось как глубокое унижение, и правители Мин все более подозрительно относились к иностранному влиянию, стремясь восстановить то, что считали подлинной китайской цивилизацией.
Параллели с современностью найти нетрудно.
Например, при Мин преследовались иностранные религиозные учения, включая манихейство — религию персидского происхождения, процветавшую в период монгольского правления.
Подобным образом с 2010 года Пекин постепенно отказывается от более либеральной политики эпохи реформ и проводит курс на «китаизацию» таких религий, как христианство и ислам.
Во времена Мин этнические меньшинства также подвергались давлению с целью заключения смешанных браков. Аналогичным образом принятый в 2026 году Закон о содействии этническому единству и прогрессу закрепляет новую политику Пекина, направленную на принудительную этническую ассимиляцию.
При династии Мин произошел и возврат к неоконфуцианству с его жесткими представлениями о роли женщины в семье. Подобные установки сегодня центральные власти транслируют официальной Всекитайской федерации женщин: «Хорошо выполнять работу в сфере семьи и в полной мере раскрывать уникальную роль женщин в продвижении семейных добродетелей китайской нации и формировании хороших семейных традиций — важная задача, поставленная Центральным комитетом партии перед Федерацией женщин в новую эпоху».
Такое возвращение к модели эпохи Мин лишь усугубит демографические проблемы Китая.
Обвальное снижение числа браков и рождаемости во всей Восточной Азии отражает глубокое противоречие между стремлениями женщин и закостеневшими гендерными нормами общества.
С 2013 по 2024 год число новых браков в Китае сократилось примерно на 55%: и женщины, и мужчины все чаще отказываются от создания семьи.
Тем не менее состоящее исключительно из мужчин Политбюро — один из высших партийных органов Китая — по всей видимости, считает, что эту тенденцию можно переломить, просто подобрав правильные стимулы, побуждающие граждан вступать в брак и заводить детей.
В 2021 году власти запустили новый комплекс мер по стимулированию рождаемости, включая выплаты при рождении детей и родительские отпуска, одновременно ограничив доступ к разводам, абортам и вазэктомии. Были также переработаны почтовые марки, учебники и произведения публичного искусства, чтобы представить многодетные семьи в качестве идеала.
Неудивительно, что оторванный от общественных настроений и регрессивный характер политики и риторики Пекина не только практически не принес результата, но и усугубляет напряженность в отношениях между мужчинами и женщинами.
Если Пекин не способен убедить собственных граждан заводить детей, он мог бы воспользоваться инструментом, к которому обращаются другие стареющие общества, — иммиграцией.
По всему миру быстро стареющие страны привлекают иностранных работников, чтобы заполнить вакансии, возникающие из-за сокращения рабочей силы, и обеспечить уход за растущим числом пожилых людей.
Даже некогда закрытая Южная Корея принимает все больше трудовых мигрантов, компенсируя крайне низкую рождаемость. Сегодня иностранцы составляют около 5% ее населения против почти нулевого показателя в начале 1990-х годов.
Однако обращение КПК к националистической риторике делает подобный путь для Китая гораздо сложнее.
Переписи населения 2010 и 2020 годов показали, что иностранцы составляют всего 0,1% населения Китая — примерно столько же, сколько на Тайване или в Южной Корее в 1990 году.
Но если эти два общества в последующие десятилетия двигались в сторону большей открытости, Китай идет по все более этноцентричному пути.
За последнее десятилетие китайские власти усилили ограничения на иностранную культурную продукцию, включая кино. С 2016 года 15 апреля отмечается как День национальной безопасности — с пропагандистскими плакатами, школьными мероприятиями и телепрограммами, предупреждающими граждан о необходимости остерегаться иностранных шпионов.
Такая риторика не только затруднит привлечение иностранных работников, которые понадобятся Китаю в будущем, в том числе специалистов по уходу за пожилыми. Она также заранее настраивает китайское общество против их появления.
В августе 2025 года власти объявили о введении новой визы для молодых талантливых иностранцев, работающих в областях STEM — науки, технологий, инженерии и математики.
Это соответствовало заявленным Си целям превратить Китай в мирового лидера в промышленности и технологиях и конкурировать с развитыми странами за глобальные таланты.
Однако общественная реакция оказалась мгновенной и крайне негативной. В том же месяце безработица среди китайской молодежи составляла 18,9%, и молодые люди обрушились на правительство в социальных сетях, обвиняя власти в предательстве их интересов.
Публикации на эту тему за считаные дни набрали десятки миллионов просмотров. Некоторых комментаторов, защищавших действия правительства, называли «предателями расы». Другие предполагали, что индийские IT-специалисты массово хлынут в Китай и начнут конкурировать с местными жителями за рабочие места или даже потенциальных супругов.
Спустя более года сообщений о выдаче хотя бы одной такой визы так и не появилось.
Внутреннее недовольство «чужаками» становится еще одной опасной линией раскола в Китае XXI века.
Китай не просто стареет. Вероятно, к столетию основания КНР в 2049 году страна подойдет с еще более глубокими и ожесточенными социальными противоречиями — между мужчинами и женщинами, китайцами и иностранцами, городскими и сельскими жителями, — усиленными десятилетиями политического застоя и ориентации на прошлое.
К середине века Пекин будет испытывать хронический дефицит работников и, вероятно, столкнется с новой формой популистского недовольства.
Для некоторых американских политиков главный риск этих тенденций — война.
В книге 2022 года «Danger Zone: The Coming Conflict With China» Хэл Брэндс и Майкл Бекли предупреждают, что демографический спад может подтолкнуть «Китай, достигший пика своего могущества», рискнуть и попытаться захватить Тайвань до того, как растущее социальное давление и экономические ограничения начнут сказываться в полной мере.
Подобные опасения нельзя назвать необоснованными. Однако более точным сценарием может быть не рациональный и просчитанный риск, а серьезный просчет стареющего и изолированного лидера.
Как Владимир Путин перед решением о вторжении в Украину в 2022 году или Дональд Трамп перед началом войны с Ираном в 2026-м, пожилой Си вполне может оказаться отрезанным от реальности, окруженным запуганными подчиненными и в итоге оступиться на пути к катастрофе.
Однако более глубокая угроза для Китая носит внутренний характер.
В ближайшей перспективе, если нынешние тенденции сохранятся, страну ожидает политический застой. Вероятно, власти не предпримут серьезных попыток решить проблемы сельских районов или сократить льготы привилегированных групп.
Целое поколение молодых китайцев столкнется с вялым экономическим ростом и худшими перспективами трудоустройства, чем у их родителей, в условиях политической стагнации, становящейся все более враждебной, особенно по отношению к женщинам.
Все это будет еще сильнее подталкивать людей к отказу от брака и создания семьи.
По мере старения Китая подобные тенденции будут усиливать общественное недовольство, а государственный аппарат — все активнее прибегать к тотальному наблюдению и методам «сетевого управления», первоначально разработанным для контроля над этническими меньшинствами в Синьцзяне и недовольными заявителями по всей стране.
Китайские власти уже начали адаптировать инструменты своего силового государства к новой реальности.
В 2023 году Пекин создал Центральный отдел социальной работы, поручив ему отслеживать людей, страдающих от одного из «четырех отсутствий» — отсутствия супруга или детей, работы или стабильного дохода, нормальных социальных контактов либо финансовых активов, таких как жилье или автомобиль, — или одной из «пяти потерь»: неудачных инвестиций, карьерных или жизненных неудач, эмоциональной нестабильности, психических заболеваний либо неудачных личных отношений.
Пекин рассматривает таких людей как потенциальную угрозу безопасности, способную привести к массовым нападениям — подобным инциденту в ноябре 2024 года, когда 62-летний мужчина, недовольный разделом имущества после развода, въехал на автомобиле в толпу и убил десятки людей.
В ближайшие десятилетия Пекин будет все активнее рассматривать через призму безопасности социальные проблемы, возникающие в результате демографических изменений.
В 2030-х годах стареющие партийные руководители, живущие в изолированном мире резиденций Чжуннаньхая, возможно, будут смотреть на страну и видеть внешнюю стабильность. Китайские технологические миллиардеры могут убедить себя, что проблемы простых людей их также не касаются.
Эти привилегированные группы будут сидеть на бомбе замедленного действия, которую сами же и создали, — подобно политическим и экономическим элитам последних десятилетий династии Мин.
К концу XVI века некогда могущественная империя Мин переживала серьезный упадок. Десятилетия финансовой расточительности, включая расходы на продолжительную войну с Японией в Корее, истощили императорскую казну.
Реформаторы, такие как Чжан Цзюйчжэн, пытались исправить положение государственных финансов, проводя реформы, направленные на расширение налоговой базы и увеличение доли расходов, которую должны были нести землевладельцы и привилегированные элиты.
Однако знать оказала сопротивление. После смерти Чжана в 1582 году его реформы были успешно свернуты, а сам он посмертно подвергнут опале — в назидание другим, кто мог бы попытаться посягнуть на богатство и привилегии элит.
В итоге финансовое бремя переживающей кризис империи легло на плечи обычных крестьян.
Одновременно двор Мин погружался в политический паралич. Император Ваньли, правивший в 1572–1620 годах, провел два десятилетия своего царствования в затяжном противостоянии с собственной бюрократией по вопросу о престолонаследии.
Результатом стал политический вакуум на вершине власти. Пока император фактически устранился от управления, петиции и доклады чиновников оставались непрочитанными, ключевые государственные должности — вакантными, а имперская бюрократия раскалывалась под воздействием ожесточенной фракционной борьбы.
При сохранении нынешней траектории Китай рискует повторить этот путь.
Пекин, вероятно, столкнется с длительным периодом политической инерции при Си, сопровождаемым постепенной утратой бюрократической эффективности, а затем — с кризисом преемственности в 2030-х или 2040-х годах.
Когда годы бурного роста уже остались позади, появляются и многочисленные признаки финансовых ограничений. Местные органы власти работают с дефицитом бюджета, а многие из них испытывают трудности с своевременной выплатой зарплат и пособий учителям и госслужащим.
И вновь основное бремя ложится на наиболее уязвимые слои общества.
Для сельских жителей и трудовых мигрантов, участвующих в государственной программе медицинского страхования, страховые взносы за последние два десятилетия росли примерно на 20% ежегодно. Не имея возможности справляться с этими расходами, около 83 млн человек в последние годы просто отказались от страхового покрытия.
Взятый по отдельности, ни один из этих процессов не означает неизбежной катастрофы. Но вместе они указывают на возможность того, что к середине века все основные линии социального раскола в Китае будут углублены десятилетиями государственной политики.
Кризис руководства и ослабление государства, как в последние годы Мин, могут соединиться с накопившейся социальной напряженностью и породить экзистенциальный кризис.
В 1620-х годах волна сокращений государственных расходов при Мин подтолкнула Ли Цзычэна, уволенного почтового служащего, к разбойничеству, после чего он возглавил восстание, приведшее к падению династии в 1644 году.
Сокращение пенсий или социальных выплат китайским государственным служащим в ближайшие годы теоретически может породить современный аналог подобного процесса.
В 1630-х приток крестьян, пострадавших от засухи и голода, позволил разношерстной армии Ли разрастись до силы, способной бросить вызов императорскому престолу.
Возможно, в 2030-х или 2040-х аналогичным горючим материалом станет дефицит воды на севере Китая, усугубленный изменением климата, либо сельское и мигрантское население, оставшееся без достаточной медицинской помощи для себя и своих стареющих родителей, — подобно голодающим крестьянам Шэньси четыре столетия назад.
Все это трудно представить, глядя на сверкающий современный Китай.
Вашингтону по-прежнему необходимо реагировать на конкретные угрозы, связанные с политикой Китая, — например, на усиливающееся военное давление на Тайвань или субсидируемые государством избыточные промышленные мощности, продукция которых наводняет мировые рынки.
Однако у некоторых американских политиков может возникнуть соблазн описывать это противостояние в масштабных категориях экзистенциальной борьбы — как «вызов поколения», призванный не допустить наступления «китайского века».
