Семидневный план Тегерана, переданный Вашингтону через Катар, предполагает четкую последовательность, согласно которому сначала США должны пойти на ряд уступок, затем Иран готов восстановить нормальное судоходство через Ормузский пролив и только после этого перейти к более широким переговорам, в том числе по ядерной программе. Одновременно в иранском парламенте рассматривается инициатива о возможном выходе страны из Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО).
Таким образом, Тегеран одновременно использует два инструмента давления: контроль над одним из важнейших мировых маршрутов поставок нефти и угрозу дальнейшей эскалации на ядерном направлении. При этом Вашингтон не принимает предложенную Ираном последовательность и требует конкретных шагов по ядерной программе.
О том, насколько серьезны эти рычаги, где находится главный барьер для возможной сделки и какие сценарии остаются у Тегерана в случае отказа США, Minval Politika поговорил с политологом, экспертом по вопросам Ближнего Востока Василием Папавой.
— Глава МИД Ирана Аббас Арагчи заявил, что семидневный план уже передан США через Катар и Тегеран ожидает официального ответа. Что именно Иран пытается получить от Вашингтона на этом этапе?
— На этом этапе Тегеран добивается конкретных уступок, которые должны предшествовать любому возобновлению переговоров. Ключевые требования сводятся к следующему: США должны снять военно-морскую блокаду иранских портов, ослабить или отменить санкции на экспорт иранской нефти, разморозить заблокированные активы, около 12 млрд долларов, и обеспечить прекращение боевых действий на всех связанных фронтах, включая Ливан и Йемен.
Только после выполнения этих шагов Иран готов в течение недели восстановить нормальное судоходство через Ормузский пролив: на шестой день открыть его, а на седьмой начать переговоры о более широком соглашении, в том числе по ядерной программе. План прямо опирается на положения июньского меморандума о взаимопонимании, который быстро развалился. Тегеран настаивает на жесткой последовательности, когда сначала следуют американские действия, затем — иранские. Официального ответа Вашингтона пока нет.
— Насколько эти условия совместимы с позицией Вашингтона? Где сегодня проходит главный переговорный барьер между США и Ираном?
— Американские и иранские позиции на бумаге частично пересекаются, но в ключевом вопросе, а именно в последовательности шагов, они практически несовместимы.
Иран настаивает на четкой очередности. Для иранской стороны это принципиально, поскольку без предварительных уступок по экономике и безопасности обсуждение ядерного досье выглядит как капитуляция под давлением.
Вашингтон видит картину иначе. Трамп публично отверг семидневный план, заявив, что Иран «проигрывает» и пытается выторговать слишком много заранее. Американская сторона готова обсуждать ослабление санкций и разморозку средств, но только в обмен на конкретные и проверяемые шаги по ядерной программе: ограничение обогащения, возвращение инспекторов МАГАТЭ, решение судьбы высокообогащенного урана.
Ормуз для США уже не предмет торга в чистом виде. Они утверждают, что контролируют проход судов и могут ждать. Прекращение военных действий, особенно в Ливане, Вашингтон также не готов гарантировать в полном объеме, поскольку это затрагивает Израиль.
Главный переговорный барьер сейчас проходит именно по линии «кто делает первый существенный шаг». Иран не хочет отдавать свой главный рычаг, контроль над судоходством, до получения экономических и политических гарантий. США не готовы давать эти гарантии, пока не увидят реальных уступок по ядерной программе.
Пока стороны не сдвинутся с этой взаимно жесткой позиции по очередности, даже готовность к соглашению остается декларативной. Посредники из Катара продолжают работу по передаче позиций, а Оман параллельно ведет с Тегераном технические консультации по возможным судоходным коридорам в проливе. Но пока все это больше напоминает обмен сигналами, чем реальное сближение позиций.
— Верховный лидер Ирана связал открытие Ормузского пролива с выполнением определенных условий. Насколько серьезным остается этот рычаг давления Тегерана и может ли Ормуз стать главным предметом возможной сделки?
— Рычаг остается серьезным, но уже не абсолютным.
Моджтаба Хаменеи жестко привязал открытие пролива к выполнению условий Тегерана. Это не только риторика. Иран реально контролирует угрозу для судоходства: мины, атаки, требования разрешений. Коммерческий трафик сейчас находится на уровне 5% от довоенного, страховые ставки выросли в десятки раз. Для мирового рынка нефти и СПГ это по-прежнему болезненно.
Однако сила этого инструмента постепенно снижается. США заявляют, что сами обеспечивают проход под своим сопровождением и «контролируют» пролив. Часть нефти идет через альтернативные маршруты и трубопроводы. При этом экономическое давление блокады и санкций на сам Иран тоже ощутимо. Поэтому Тегеран использует Ормуз не как самоцель, а как разменную монету.
Фактически Ормуз уже является главным предметом сделки. Все текущие посреднические усилия через Катар крутятся именно вокруг него. Без прогресса по нему широкое урегулирование маловероятно. Но полный и безусловный контроль Тегерана над проливом Вашингтон вряд ли признает. Максимум, о котором может идти речь, — временное согласованное открытие в рамках поэтапного обмена.
— На этом фоне в Иране парламент собирается в срочном порядке рассмотреть инициативу о возможном выходе из ДНЯО. Насколько реален такой сценарий и какую роль эта инициатива играет в нынешнем торге с США?
— Сценарий реального выхода Ирана из ДНЯО в ближайшее время остается маловероятным, хотя парламентская инициатива уже существует и рассматривается в срочном порядке.
Иранский вице-спикер Али Никзад подтвердил, что соответствующий законопроект подготовлен и после официального внесения будет обсуждаться в тот же день. Депутаты ссылаются на полное недоверие к МАГАТЭ и его руководству, а также на то, что договор не защитил ядерные объекты страны от ударов. Подобные предложения звучали и раньше, но сейчас они совпали с тупиком в переговорах по Ормузу и общим обострением отношений с Вашингтоном.
Даже если парламент проголосует за выход, процедура по статье договора требует официального уведомления всех участников и Совета безопасности ООН минимум за три месяца с указанием обстоятельств, угрожающих высшим интересам государства. Окончательное решение в любом случае остается за верховным лидером и Советом национальной безопасности. Президент Масуд Пезешкиан и официальные представители по-прежнему настаивают на мирном характере ядерной программы.
Поэтому сейчас эта инициатива выглядит прежде всего как дополнительный переговорный рычаг. Она появилась не в вакууме, а на фоне жесткого торга по Ормузу и отказа Вашингтона принимать иранские условия в предложенной последовательности.
Тегеран дает понять, что у него остается еще один серьезный козырь: если США продолжат настаивать на своем и игнорировать требования по снятию блокады и разморозке активов, Иран готов перейти к шагам, которые радикально меняют правила игры.
Такой подход позволяет одновременно усиливать давление на переговорах и показывать внутреннюю готовность к дальнейшей эскалации, не сжигая мосты окончательно.
— Если Тегеран все же пойдет на реальный выход из ДНЯО, какими будут практические последствия для Ирана — прежде всего в отношениях с МАГАТЭ, с точки зрения санкций и дальнейшего противостояния?
— Практические последствия реального выхода из ДНЯО для Ирана будут тяжелыми и многослойными.
Отношения с МАГАТЭ фактически обнулятся: агентство потеряет правовые основания для инспекций, а Иран — последний формальный канал легитимации своей ядерной программы. Это автоматически усилит международное давление. Страны, которые до сих пор старались сохранять дистанцию, окажутся перед необходимостью выбирать сторону.
Санкционный режим почти наверняка ужесточится как через новые резолюции Совета безопасности, так и через односторонние меры США и Европы. Доступ к технологиям, финансам и рынкам станет еще более ограниченным.
При этом сам факт выхода не создает ядерное оружие автоматически, но снимает последние международно-правовые барьеры и резко повышает вероятность того, что противники Ирана начнут рассматривать военный вариант как способ предотвратить дальнейшее развитие программы. Для Тегерана это будет означать переход в состояние гораздо более глубокой изоляции при одновременном росте военной угрозы.
В более широком плане выход Ирана из ДНЯО нанесет серьезный удар по режиму нераспространения. Северная Корея остается единственным прецедентом, и повторение этого опыта может спровоцировать цепную реакцию в других странах.
— Может ли сочетание давления вокруг Ормузского пролива и угрозы выхода из ДНЯО, напротив, подтолкнуть стороны к переговорам или оно скорее повышает риск расширения конфликта?
— Сочетание двух этих инструментов действительно работает как повышение ставок, и именно в этом его смысл. Давление вокруг Ормузского пролива уже создает ощутимые экономические издержки для мировой экономики и для самих США, а угроза выхода из ДНЯО добавляет ядерный компонент, который Вашингтон и его союзники не могут игнорировать.
В теории такой двойной рычаг способен подтолкнуть стороны к переговорам, потому что чем выше потенциальная цена эскалации, тем сильнее стимул искать компромисс. Однако тот же механизм легко может сработать в обратную сторону.
Если Вашингтон воспримет шаги Тегерана как шантаж и ответит новыми ударами или ужесточением блокады, конфликт расширится, а пространство для дипломатии сузится. Пока стороны остаются в режиме взаимного ожидания, кто первым уступит, риск эскалации остается высоким.
— Если Вашингтон окончательно отвергнет семидневный план Ирана, какие варианты действий останутся у Тегерана?
— У Тегерана останется несколько рабочих вариантов, и все они уже просматриваются в текущей политике.
Главный и наиболее отработанный инструмент — дальнейшее давление через Ормузский пролив. Иран может ужесточить контроль над судоходством, увеличить число инцидентов, требовать разрешений или вводить дополнительные ограничения. Это не требует новых решений на высшем уровне и сразу бьет по мировым ценам на нефть, создавая косвенное давление на США и их союзников.
Параллельно усиливается второй морской фронт — через хуситов в районе Баб-эль-Мандебского пролива. В сентябре они резко продвинулись, захватив порт Моха, остров Перим и архипелаг Ханиш, фактически получив огневой контроль над ключевым выходом из Красного моря. Конфликт в Йемене длится десятилетиями, но такое быстрое и скоординированное продвижение в момент максимального давления вокруг Ормуза выглядит не случайным.
Для Тегерана это создает дополнительный рычаг: теперь под угрозой оказываются сразу два критических маршрута мировой торговли, что существенно повышает цену бездействия для Вашингтона.
Параллельно остается ядерный трек. Парламентская инициатива о выходе из ДНЯО уже запущена и может быть ускорена. Даже без формального выхода Иран способен наращивать обогащение, ограничивать доступ инспекторов и публично демонстрировать готовность снять последние правовые ограничения. Это повышает ставки и заставляет Вашингтон учитывать риск качественного скачка в ядерной программе.
Еще один путь — расширение круга посредников. Катар остается основным каналом, но Тегеран уже активно работает с Оманом по вопросам судоходства и поддерживает контакты с Пакистаном, Китаем и Россией. В случае полного тупика с США иранская дипломатия может попытаться вынести обсуждение на более широкий международный уровень, используя площадки БРИКС, ШОС или двусторонние каналы с ключевыми потребителями нефти.
Это не заменит прямой диалог с Вашингтоном, но позволит снизить ощущение изоляции и создать дополнительное давление через третьи страны. На практике Тегеран будет стремиться комбинировать эти направления. Полный отказ от переговоров ему невыгоден — экономика и военные риски слишком высоки. Поэтому даже при негативном ответе США иранская сторона сохранит пространство для маневра, одновременно повышая цену бездействия для противоположной стороны.
